— Чего? — не понял Сурков.

— Четверо, значит, — процедил Маслов.

— А, — сказал тот.

Интонации у него было совершенно безжизненные.

Общаясь, я безошибочно ловил настроения этой троицы. Они явно были аккуратные и подчиненные. Все трое готовы были безоговорочно признать меня лидером.

В общем, я был к этому готов. Но все же оказалось малость неожиданно.

Почему так?

Я прогнал ситуацию через аппарат анализа. Вывод: наверняка они нащупали в эфире ту самую радиостанцию «Зодиак». И уже совсем, окончательно поверили в намерения бывших союзников «освободить» нас. И я решил объявить прямо и даже с начальственным напором:

— Скажите, у вас есть рация?

Они переглянулись. Пауза. Я все вмиг смекнул:

— Есть? Надеюсь, вы сами ничего не передавали в эфир? Работали только на прием?

Тут разговор принял самый деловой, партнерский характер. Правда, речь держали Маслов со Щетининым — «интеллектуальный блок» организации. Сурков — «силовой блок» — отмалчивался, но его безмолвное присутствие явно давило на гражданских лиц. Я чувствовал это по их мельчайшим мимическим и вазомоторным реакциям. И внезапно понял, что причина здесь исходная. Он родился на свет монстром. С нечеловеческими отклонениями. А нацизм как будто нарочно придумали для таких, как он.

Конечно, данная философская мысль пронеслась мимоходом. Главное — детали. Я нащупал верную тему, правильно развернул ее. Выяснил, что резидентура владеет двумя радиостанциями. Одна — официальная, в стройбате. Другая — потайная, на одной из конспиративных квартир. Радист один, он же штатный радист стройбата, сержант. Неясный тип, проходил проверку СМЕРШ как подозреваемый в службе в РОА. Подозрения были весомыми, однако подтвердить их не удалось. Тем не менее, как говорили в дореволюционной юриспруденции, «остался в подозрении». И отправился дослуживать в стройбат на неопределенный срок.

Интересная информация! Судя по тому, что Вера ничего мне не говорила о рациях, значит, и она не знала о них. И о тесной связи резидентуры со стройбатом. Иначе бы обязательно сообщила.

Тут я бегло подумал о том, что и армейская контрразведка, и политработники совершенно упустили из виду батальон Проценко. Не занимались им никак. И воинская часть превратилась в прикрытие для шпионской деятельности.

Теперь исправлять это нам, МГБ.

— Значит, сами вы в эфир не выходили?

— Ну как? — тем же мертвым тоном произнес Сурков. — Батальонная рация всегда в эфире, как без этого? Это же рабочая связь. Другое дело, что ничего своего мы не передавали. А вторая резервная. На прием работали, да. А больше ничего.

— Конспирация стопроцентная, не волнуйтесь, — вставил свое и Щетинин.

— Я вообще не волнуюсь, — холодно молвил я. — Я предусматриваю. Значит, вы знаете о плане «Дропшот»? И что в ближайшие дни нам надо быть готовыми выступить?

Пауза. Трое переглянулись.

— Мы вроде бы нащупали эту станцию… Зодиак, — проговорил Маслов. — Но не уверены.

Я понял его мысль и тут же подхватил:

— Хотите убедиться? Давайте! Я готов подтвердить. Мне только надо услышать позывные.

И понес дальше, с умным видом. Говоря так, конечно, блефовал. Но в нашем деле такое сплошь и рядом. Всего предугадать нельзя, а мямлить и тормозить еще хуже. Мало что так ценно в разведке-контрразведке, как уверенность в себе. Разберемся! В радиоделе я не знаток, врать не стану, но какими-никакими азами владею.

— Ну хорошо, — оживился Маслов. — Давайте попробуем на резервной рации. Когда?

— Чем быстрее, тем лучше, — твердо сказал я. — Сегодня?

Маслов повернулся к Суркову:

— Это возможно? Будет Марчук свободен?

— Будет так, как я прикажу, — был ответ.

— Значит, организуем.

И этим же вечером на одной из квартир провели радиосеанс. Радист — тот самый сержант стройбата Марчук — оказался длинным тощим типом с неприятным носатым лицом, каким-то одновременно и лакейским и надменным. Он мгновенно подтвердил свою службу у Власова в РОА:

— Ага, во второй дивизии. Генерал Зверев был у нас комдив, слыхали о таком?

— Слышал. Радистом были?

— Да, в штабе полка. Только следов никаких не осталось, — он хихикнул. — Ваши подозревали. И так крутили-мотали меня, и этак, а доказать не смогли. То есть, извините… Ваши — это я так…

— Ничего, — усмехнулся я, хотя прямо подмывало двинуть ему в похабную рожу. — Ну, давайте попробуем.

Аппаратом оказалась немецкая переносная рация фирмы «Лоренц». Довольно мощная штука. Марчук нацепил наушники, включил питание, довольно долго искал нужный диапазон, чертыхался.

— Чего только в эфире нет! — пробормотал он извиняющимся тоном. — Так вот сразу и не найдешь…

Однако нашел.

— Тихо! — вскинул левую руку, правой осторожно вращая верньер. — Тихо. Кажется, есть сигнал.

— Морзянкой передают? — спросил я.

— Да, — он кивнул. — По-русски. Странно так говорят… Прогноз погоды какой-то.

— Прогноз? — нахмурился Щетинин.

— Да. Тридцатого апреля на большей части территории СССР ожидаются дожди. Без осадков в северо-западных областях, в Сибири, в Средней Азии… И повторяют все время.

— В этом должен быть некий смысл, — пробормотал Маслов. — Тридцатого апреля⁈

В голосе прорезалась догадка, но здесь и меня осенило.

— Дожди! — победно воскликнул я. — Можно даже сказать — ливни! Это падение капель, план Дропшот! Все верно, это финальный сигнал нам, агентуре ЦРГ. А теперь посмотрите.

И я вынул текстовку, напечатанную на «Ремингтоне».

— Английский знаете, Павел Николаевич?

— Разберу.

Читал он с некоторым напряжением, но видно было, что смысл доходит.

— Что там? — не утерпел Щетинин. Сурков молчал с сумрачным видом, но видно было, что заинтересован.

— Потом, — буркнул журналист. Поднял взгляд на меня. — Скажите…

Я тут же перебил:

— Как связь держу? Всего сказать не могу, но поверьте, что наши люди работают везде. В том числе… Вы меня поняли?

Все это я говорил абсолютно безапелляционно, и про «Дропшот» тоже, который, вообще говоря, был введен в действие лишь в самом конце 1949 года. Но все так удачно совпало! Особенно передача «Зодиака» про осадки — сразу напомнившая мне легендарное «Над всей Испанией безоблачное небо».

Радист Марчук довольно долго слушал, потом сказал:

— Ну, они все это повторяют и повторяют. Вряд ли что-то новое скажут.

— Стараются охватить всех, — заявил я авторитетно. — Таких ячеек, как наша, много, и число их растет. Тридцатого апреля? Отлично! Значит, выступить всем согласованно надо двадцать девятого. Послушайте, господа, я вас уверяю: наша агентура находится так высоко! Вы даже не представляете, что будет в Москве двадцать девятого. Сталин глазом моргнуть не успеет!

— Это в военном руководстве? — спросил Щетинин.

— Не только, — ответил я с загадочной улыбкой. — Не только.

— На Лубянке⁈

Моя улыбка стала еще загадочнее.

— Я вам ничего пока не говорю. Пока! Все сами увидите, сами узнаете. Ну, хорошо! Теперь надо поговорить конкретно.

И я выразительно глянул на Маслова. Тот понял:

— Марчук, свободен.

А Сурков хмуро глянул на него:

— У тебя увольнение до скольки?

— До завтрашнего утра, — поспешно отрапортовал радист. — До восьми тридцати!

При этом был он в штатском.

— У Нинки заночуешь?

Марчук скривил рот в принужденную улыбку:

— Ну, товарищ капитан… Пока не знаю… Посмотрим.

— В восемь тридцать чтобы в расположении был. В обмундировании.

— Есть!

Из этого разговора я легко понял, как трепещут подчиненные перед Сурковым. Даже о каких-то попытках непослушания речи не идет.

Вчетвером заговорили о текущих проблемах. Я потребовал отчета о наличных силах, с которыми предстоит «свергать власть» в Пскове, при этом не забыв раскритиковать за провал «бригады» Барона:

— Между прочим, я участвовал в той операции. Только-только прибыл сюда по направлению. Как вы допустили такое⁈