– Ну, ну, товарищ майор. Полетел на крыльях дедукции, – усмехнулся Лагунов. – Давай‑ка пока по земле шагать. По грунту.

– Есть. Значит, Рудаков. Окончил Рижский «Цеппелин». Сотрудничать с Абвером, вероятно, стал в плену. Где, когда, при каких обстоятельствах попал в плен – предстоит узнать. Мотивы перехода к противнику – тоже…

– Ну, мотивы! – презрительно сказал Покровский. – Мотив у них у всех один: не сдохнуть. Помирать не хотелось, жизнь свою паскудную до слез жалко. Вот и соглашались на сотрудничество. Придурки! Думали – уцелею, а там как‑нибудь выкручусь. Ага, как же! Немцы с ними так работать умели, что вход – копейка, а выход – смерть. Потом уже либо живи под фрицем, не дыши, вякнуть не смей, делай все, что он скажет… Либо легкой смерти не жди. Нет, что ни скажи, а работать с таким сбродом они умели!

Я чуть пожал плечами, обозначив несогласие. То есть, кто бы спорил, в основном так и было, как сказал подполковник. Но все‑таки жизнь сложнее. И мотивы тоже.

Лагунов поймал мой жест:

– Ты не согласен с этим?

– Не то, что не согласен, но считаю, что надо выявить. Мне кажется, мотивы могли быть глубже. По косвенным данным, он не из младшего ком состава. Наверняка офицер. Причем технического профиля. И служил не за страх, а за совесть. Значит, разорвал с нами по каким‑то принципиальным соображениям.

– Психология! – презрительно фыркнул подполковник.

– Конечно, – спокойно ответил я. – Догадки. Но вот железный психологический факт: покончить с собой он вполне мог. Все возможности были. Но не стал. Хотя говорить отказался. Вывод: жить хочет. На этой струне можно сыграть.

– Ну, – улыбнулся полковник, – на это у нас подполковник Покровский мастер. Играть на этих струнах, да клавишах. Чтобы подследственный зазвучал, как оркестр.

Покровский самодовольно улыбнулся.

– Зазвучит, товарищ полковник! И не такие звучали. И те двое тоже запоют. Как Шаляпин с Собиновым!

– Не сомневаюсь. Все у тебя, Соколов?

– Не совсем. Хотел бы еще отметить исключительно профессиональные действия начальника райотдела МГБ капитана Абросимова. Считаю, он достоин медали «За боевые заслуги».

Лагунов взглянул на Покровского:

– Что скажешь?

Тот сосредоточился:

– Капитан Абросимов… Звезд с неба не хватает, но на своем месте. Район сложный, сами понимаете. Пока в целом справляется.

– Майорская должность?

– Да.

– И давно он там?

– Почти год.

Лагунов помолчал, соображая.

– Можно представлять на майора?

– В принципе да, – осторожно произнес подполковник.

– Оформляй.

– Разрешите, товарищ полковник? – спросил я. Он кивком разрешил.

– Еще бы хотел заострить вопрос… Если есть основания рассмотреть кандидатуру Мальцева на представление к званию лейтенанта…

Покровский хмыкнул:

– Что это ты, Соколов, званиями разбросался, да наградами? На орден Ленина никого еще не собрался представлять?

– Я лишь предлагаю, – дипломатично сказал я.

– Хорошо, обсудим, – пресек Лагунов.

Опять же – чутье просигналило мне, что он вроде бы хотел что‑то спросить у меня еще, но не стал. По неведомым мне соображениям. Небольшая пауза, и:

– Ну, хорошо. Свободны на сегодня!

Когда я вышел из Управления, прекрасный летний умиротворенный вечер царил над миром. Венера одиноко сияла над горизонтом. Она враз настроила мои мысли в нужную сторону.

Я пошел к Марии.

Не знаю, что думали бабушки‑соседки, видевшие меня не впервые, но вмиг притихли – сидели на скамейке, и точно окаменели, хотя до того оживленно болтали о чем‑то. Я прошагал независимо, даже строго. Но мысленно посмеиваясь.

Поднялся на второй этаж, стукнул в дверь.

Она распахнулась мгновенно.

В темноте меня встретили бархатистый смех и жаркие упругие объятия. Через миг они дополнились нежнейшим поцелуем, а смех превратился в легкую насмешку:

– Сбрей усы!..

– Ну уж, не дождетесь сударыня, – пробормотал я тоже сквозь улыбку. Хотел добавить, что усы ношу по примеру товарища Сталина, но вовремя тормознул.

Горячие объятия и поцелуи молодых людей должны иметь естественное продолжение – это аксиома. Оно и последовало. И длилось чуть ли не всю белую ночь, когда непонятно, то ли закат глядит в твое окно, то ли рассвет…

– Мне на службу через три часа… – флегматично молвил я, глядя на эту встречу зорь.

– А мне на работу… – зевнула Мария, нежась в нашем обоюдном живом тепле.

Она давно уже стала заведующей аптекой. Официально. По приказу.

– Все‑таки надо вздремнуть часа на два. «Для пользы дела», – сказал я.

– Надо, – согласилась она и прильнула ко мне тесней.

Польза пользой, но от единства молодых, здоровых, горячих мужского и женского тел пользы еще больше. А радости – тем более.

Понятно, что весь служебный день мне приходилось бороться с недосыпанием, и грешным делом, я ухитрился наскоро вздремнуть в кабинете, запершись изнутри – под предлогом, что надо писать рапорт о вчерашнем боестолкновении. Впрочем, рапорт этот тоже написал.

Несколько дней пронеслись в мелких заботах, которые налетели, как комариный рой, только успевай решать. Конечно, постарался навестить Кудрявцева.

Он явно шел на поправку. Улыбался, шутил, но под этим я угадал грусть. Эскулапы раньше, чем через месяц выписку не обещали. Да и месяц – это был самый оптимистичный срок. Реально – не меньше полутора.

– Ничего, Ваня, – постарался подбодрить я его. – Поправишься! И мы с тобой еще всех шпионов переловим.

Он грустно улыбнулся:

– Рад стараться, Владимир Палыч.

– Старайся, брат. Ну, я пошел. Дела не ждут! А заходить буду регулярно.

За эти дни я тщательно изучил донесения секретных сотрудников. Ничего существенного в них не отметил. Все это были дела на уровне милиции, либо пьяная болтовня всяких придурков, которых, на мой взгляд, хорошо бы отстегать разок розгами ниже спины – и надолго пропадет охота распускать дурацкий язык. У кого‑нибудь – на всю жизнь.

Когда я, чертыхаясь, расшифровывал каракули одного из тайных агентов, меня и застал звонок Покровского.

– Зайди, – весь разговор состоял из одного слова. Подполковник положил трубку.

Я зашел. Подполковник слегка прибирался на рабочем столе: складывал бумаги в папки, а те ставил в шкаф. Встретил он меня по обыкновению строго, хмуровато, но я без труда вычислил, что он доволен.

– Входи, присаживайся, – сказал он. – Я только что от Лагунова. Велел тебя проинформировать.

– Слушаю, товарищ подполковник.

Он малость помолчал, видимо, формулируя.

– Ты верно просчитал этого гада, – наконец, сказал он.

– Самсона?

Покровский кивнул.

– Нашли мы к нему подход. Запел Лазаря. Признался, что давно ненавидел советский строй и все такое. И пытался создать контрреволюционную организацию среди студентов…

Нашим чекистам удалось выявить следующее.

Судьба Ивана Рудакова чем‑то напоминала жизнь Петра Шило, но с нюансами, разумеется. Рудаков помоложе, в большую жизнь он входил уже во время Второй Пятилетки. Стал студентом Московского автодорожного института. Был комсомольцем, жарко утверждал свою преданность коммунизму, партии, Советской власти. И… в душе таил злобу и месть ко всему этому.

В студенческой среде разговоры велись всякие. Нетрезвые, неосторожные. Рудаков, действуя тайно, сумел собрать вокруг себя недовольных, особенно после того, как пошли первые политические процессы в 1936 году. Кто‑то недоумевал, кто‑то возмущался: судили Каменева, Зиновьева – старых большевиков, самых давних друзей‑соратников Ленина, бывших рядом с ним еще на заре века… Как так⁈

Рудаков испытывал ненависть ко всем ним. И к Сталину, и к Зиновьеву с Каменевым. И к Троцкому, хотя тот давным‑давно прозябал в эмиграции. Однако, недоумением и печалью некоторых сокурсников поспешил воспользоваться. Что‑то вроде организации начало получаться… Но тут один из этих студентов загадочно исчез.