В исправление неисправимого жулика Шило‑Таврина органы не поверили, а вот в то, что от страха он будет работать добросовестно, надеясь на пощаду – вполне. Шилова тоже. Она вообще своего лица не имела, полностью подчинившись воле проходимца.

Так началась радиоигра «Туман»: Шилова под нашим контролем отправляла в абвер радиограммы о том, что их группа усердно ищет подходы к Сталину, что это трудно, но они стараются, ищут связи с антисоветским подпольем… Коротко говоря, такими завтраками они кормили немцев почти до конца войны, когда связь пресеклась по понятным причинам.

Тем не менее, игра не прекратилась. Таврина и Шилову продолжали держать в запасе, их рация работала, прослушивала эфир, в надежде на то, что на ее волну вдруг кто‑то выйдет. Пока, однако, никто не выходил.

– Пока, – подчеркнул Питовранов. – Пока держим этих двух поганцев. Могут пригодиться.

Он помолчал секунду‑другую. И сказал:

– Но это еще присказка. А вот отсюда начинается сказка…

И генерал внимательно посмотрел на меня. Вновь пауза. Немного подлиннее.

– Скажите, майор, – произнес он раздельно, – вам ничего не кажется странным в этой истории?

Мне здесь казалось странным все. Но это с точки зрения капитана ФСБ из XXI столетия, прекрасно знавшего об операции «Туман». А я должен был отвечать с позиций майора Соколова. То есть, не сболтнуть ни слова лишнего.

– Кажется, – сказал я. – У немцев, выходит, гора родила мышь. Как так могло получиться, при такой сверхподготовке? Все лопнуло в первый же день! Вот это странно.

Тут мне показалось, что Питовранов с Локтевым мгновенно переглянулись. Генерал чуть заметно усмехнулся.

– Согласен. Какой отсюда вывод?

Я подумал. Вывод сделал такой:

– Должно быть, разведка что‑то сообщила?

Подумал – не для красного словца. Капитану ФСБ было известно, что тогда разведка наша кое‑что заподозрила. Вообще подготовка Таврина и Шиловой проходила в Риге, в центре абвера «Цеппелин». И вот в одном из рижских ателье Таврину было заказано кожаное пальто того же фасона, что носят сотрудники СМЕРШ и НКВД, при этом правый рукав должен быть немного, внешне незаметно, но расширен – для скрытного размещения там «Панцеркнакке». Закройщик же ателье был наш агент, он тут же сообщил в Москву о странном фасоне. В Генштабе и на Лубянке сразу напряглись, усилили бдительность, еще не зная, что к чему, но догадываясь, что ничего хорошего от этого широкого рукава ждать не придется…

Мне – капитану ФСБ – в эту историю, признаться, не очень верилось. Как‑то уж слишком детективно, как в кино. Не скажу, что в жизни так не бывает. Бывает. В жизни вообще бывает все. Но почти всегда бывает ровно, скучно. И рассчитывать на подарки судьбы вряд ли стоит. Тем не менее, какую‑никакую суету в «Цеппелине» наша рижская резидентура вполне могла отметить. И маякнуть в Центр. А там на всякий случай режим наблюдения и поиска усилили. Что и дало плоды.

Разумеется, майор Соколов этого ничего знать не мог. Однако смекнуть в данную сторону – почему бы и нет. Именно так я и ответил, подумав: в верном направлении, но без конкретики.

Генералу с полковником это явно понравилось. Разумеется, младший по званию промолчал, а старший сказал:

– Логично. Но дело не только в этом. А вот еще факт. Его… то есть их обоих вместе с этой шлюхой взяли ведь на сущей чепухе. Сразу же! Расскажите майору, Локтев.

Это историю я тоже знал. В отличие от темы рижского портного она мне виделась куда более правдоподобной.

Дело в том, что 19 июня 1943 года, сначала Указом ВС СССР, а потом приказом Наркома обороны был определен порядок ношения наград военнослужащими: ордена круглой и овальной формы располагались на левой стороне груди и крепились к одежде с помощью пятиугольной цветной колодки. Ордена звездообразной формы располагались справа и крепились с помощью резьбового штифта с выпуклой гайкой. Исключения составляли Золотая звезда Героя Советского Союза и звездообразный орден Славы – их носили слева. И наоборот, овальный знак «Гвардия» носился справа. Но и здесь все логично: Золотая звезда и «Слава» – колодочные, а гвардейский знак – штифтовой. Ордена же старого образца (штифтовые и на прямоугольных планках) заменялись на новые.

Так вот в 1944 году, у лже‑майора СМЕРШ орден Красной звезды был привинчен слева – с вопиющим нарушением приказа. Естественно, первый же сотрудник НКВД, остановивший Таврина и Шилову (те ехали на мотоцикле с коляской), заметил бьющий в глаза непорядок, насторожился – и уже не отпустил проверяемых. А дальше расколоть их до дна, было делом техники.

Я очень натурально изумился:

– Ну, знаете… Ушам своим не верю. Такой нелепый прокол⁈ Что, немцы не знали о приказе № 240?

Майор‑то Соколов, неоднократно награжденный, этот приказ знал едва ли не назубок.

– Нелепость, да еще какая, – согласился Питовранов. – Но и это еще не все!

Он как‑то не то, чтобы повеселел, но оживился, как игрок, ощутивший хмельной кураж отчаянной игры. При этом прочно держащий себя в руках.

И рассказал, что Шилова оказалась очень плохой радисткой. Попросту никудышной. Ее пришлось доучивать уже здесь. Отличницей она не стала, но чему‑то научилась. Ее и теперь натаскивают. По сравнению с тем, что было – небо и земля.

Генерал говорил это, а полковник кивал, подтверждая. А я думал. Теперь уже по‑настоящему. Конечно, то, что и раньше я знал об этой истории, настораживало. А теперь, когда беседа явно затеяна с подтекстом, подавно.

Питовранов и Локтев хотели подвести меня к какому‑то выводу. Чтобы я его сделал самостоятельно. И я делал. Мозги работали на самых высоких оборотах.

Когда Питовранов умолк, повисла пауза, которую ни я, ни Локтев не нарушили из служебного этикета. Генерал же тонко усмехнулся:

– Ну что, Соколов? Есть соображения по услышанному?

– Есть, – сказал я.

– Излагайте.

Я постарался привести работу мысли в систему:

– Здесь будто двойное дно какое‑то. Эту парочку словно забрасывали только ради того, чтобы ее раскрыли. И возились с ней, время на нее тратили. Пустить нас по ложному следу. Похоже, так.

– Допустим, – с тем же сдержанным азартом сказал Питовранов. – А зачем?

Я и к этому вопросу был готов.

– Пока вижу здесь две причины…

И разложил все по полочкам.

Во‑первых, можно предполагать тут некую внутреннюю борьбу в «Цеппелине» и в целом в Абвере. Провальным проектом, выдаваемым за тщательно спланированную операцию, кто‑то один подставлял кого‑то другого.

А во‑вторых – это действительно хорошо спланированная операция, но спланированная именно с целью обмануть советскую контрразведку. Чтобы она клюнула на этот крючок. Поверила, что Таврин и Шилова – группа террористов, заброшенных с целью покушения на лидеров СССР. А тем временем…

– А тем временем, – заключил я, – под сурдинку закинуть нам настоящих террористов. Возможно, и не террористов, а крупного нелегала, который давал бы достоверную информацию. По сути, создал бы резидентуру.

Питовранов утвердительно покивал:

– Так и есть. Дело прошлое, теперь можно признаться: сначала мы и вправду клюнули. Показалось, что в самом деле накрыли группу. Но затем сомнения родились. Нет, что‑то здесь не так! Верно я говорю, Лев Сергеич?

– Совершенно, – поддакнул Локтев.

– Тогда что же так? – я ощутил себя вправе задать такой вопрос.

– Вот то‑то и оно! Что не так – мы знаем. А что так – не очень.

Евгений Петрович вроде бы пошутил, но от его шутки я сразу ощутил себя отмобилизованным. Готовым к выполнению любой задачи.

А он продолжил.

Итак, умы контрразведки пришли к выводу, что Таврин‑Шилова – очень искусно выполненная дымовая завеса. Под ее прикрытием в СССР был внедрен некто матерый, опытный. Скорей всего, из перебежчиков предвоенного или военного времени. Вроде печально знаменитого Люшкова.