Исходя из этого, я изложил полковнику свой план. Старался быть кратким и конкретным.

Выслушав, он призадумался. С полминуты напряженно мыслил, это было видно. Затем сказал:

– Ну, что‑то в этом есть. Можно попробовать. Раскачаем его.

– Вот! – подхватил я. – Ключевое слово – раскачаем, выведем из состояния покоя. Скажем, что это психологическая проверка. Ну, а потом я его огорошу. Только мне надо подумать над вопросами. Хочу сегодня этим заняться.

– Добро! – тут же согласился полковник. – Бумага, карандаш, ручка тебе понадобятся?

– Конечно.

– Тут все есть. Действуй! Я буду вечером. Продукты есть?

– Пока хватит.

Я не сомневался, что он помчится к Питовранову. И это хорошо. Не сомневался я и в том, что генералу моя мысль придется по душе.

Однако работы предстояло много. Я с увлечением взялся за нее. Писал, чиркал, перечеркивал, переписывал. Извел несколько листов бумаги. И часам к пяти все было переписано набело. Готово.

Вскоре явился Локтев.

– Ну вот и госприемка, – пошутил он. – Сделал?

Я протянул бумаги.

Читал он долго, внимательно, чувствовалось, что вникал в суть. Прочитав, задумался.

– Так, – произнес, наконец, он. – Что ж… Интересно. Стоит попробовать. Только сделаем это в моем рабочем кабинете. Так сказать, сыграем на нашем поле. Ты прибыл налегке?

Я был вынужден подтвердить, что да.

Ну и завертелась карусель. Локтев вызвал машину, мы помчались в спец. ателье… В общем, вскоре я был облачен в майорскую форму, подогнанную точно по фигуре.

– Пропуск сделаем, – пообещал полковник. – В моем кабинете расположишься. Да, собственно, вместе и пройдем.

Назавтра мы вошли в здание МГБ, прошли в кабинет Локтева. Он глянул на часы:

– Сейчас должен быть.

И верно, через пару минут в дверь шагнул старшина МГБ:

– Разрешите, товарищ полковник?

– Заводите.

И перед нами возник моложавый человек плотного телосложения, располагающей внешности, гладковыбритый – вообще, с очевидной природной элегантностью и харизмой. Он был в дешевеньком темном костюме, простой рубашке, но я легко представил его в изящной паре, при галстуке, шляпе, аксессуарах: часы, запонки, перстни. Да это был бы самый настоящий денди, бульвардье, как говорят в Париже – светский прожигатель жизни на Больших бульварах! Один в один.

Это и был Петр Таврин. Он же Шило.

– Здравия желаю, товарищи офицеры, – сказал он довольно развязно, с галантным полупоклоном.

Ни я, ни полковник здравствовать ему не пожелали.

– Проходите, – сухо обронил Локтев. – Присаживайтесь.

И обратился ко мне:

– Располагайтесь, майор. А я вас покину.

В глазах Таврина мелькнуло беспокойство. Взгляд метнулся на Локтева, на меня, вновь на полковника. Но тот – ни слова, ни взгляда. Взял со стола папку и, чуть поскрипывая хромовыми сапогами, вышел, оставив нас наедине.

– Таврин, – сказал я так же бесстрастно, – я задам вам ряд вопросов. Это не допрос, протокола нет. Мне требуется уточнить нечто существенное в интересах дела. Ваша задача – дать правдивые ответы.

Говоря, я видел, как нарастает беспокойство в глазах и лице проходимца – значит, мозги работают, как ЭВМ.

Пусть поработают.

– Итак, Таврин. Жду от вас правды.

– Всегда готов, товарищ майор!

– Я ни о чем еще вас не спросил, – осадил его я. – Отвечать только на вопросы. Первый: дата и место вашего рождения?

– Тысяча девятьсот девятый год. Полтавская губерния, – тут же сказал он. И после паузы добавил: – Российская империя.

– Ваше образование?

И так далее. Пока я задавал ему короткие анкетные вопросы. Отвечал он быстро, четко, и в общем‑то нигде не сбился. Ответы не противоречили друг другу. Но я несколько раз обозначил беглую ироническую ухмылку, видя, что от нее испытуемого продергивает нервными мелкими движениями.

Чего мне и надо.

При этом я отмечал вполне грамотную, хорошо поставленную речь фигуранта, свидетельствующую о логичности мышления и определенной эрудиции. Мозги у этого подонка есть, конечно.

– Н‑ну, хорошо, – произнес я с такой интонацией, чтобы изменник понял: хорошо для меня, а не для него. – А теперь расскажите подробно, когда, как, при каких обстоятельствах вы добровольно перешли на сторону врага.

– Товарищ майор, – жалко улыбнулся он, – я ведь неоднократно сообщал об этом…

– Таврин, – я повысил голос, – вы меня слышите? Разве я спросил вас – о чем вы сообщали, а о чем нет? Я потребовал рассказать про обстоятельства вашей измены Родине. Слушаю.

Он поерзал на стуле, ненужно покашлял.

– Ну, я ведь говорил… Простите! До войны я вел не самую праведную жизнь. Совершал правонарушения. Ошибки молодости, так сказать. Но на войне твердо решил встать на путь исправления. В должности командира роты старался проявить себя ответственным командиром. Это оценили. Представили к ордену Красной Звезды. Но когда меня внезапно вызвал оперуполномоченный Особого отдела…

– Фамилия?

– Оперуполномоченного?

– Да.

– Васильев. Политрук Васильев.

– Продолжайте.

Последовала горькая повесть о том, как ротный перепугался, что сейчас вскроются его довоенные грехи – и рванул через линию фронта…

– Проявил слабость, да. Струсил. Искренне раскаиваюсь. Но уже в плену я понял это! Стал думать, как искупить вину. Вот тут‑то я и решил завербоваться в шпионы. Именно затем, чтобы выявить как можно больше по эти германские органы, а потом сообщить вам. То есть, нашим органам контрразведки и безопасности. Изображал лояльность к немцам…

Он разговорился, а я не мешал ему. Не знаю, что он думал, но похоже было, что чувствовать себя он начал увереннее. Осмелел, поза стала тверже. Когда речь полилась на тему несомненной полезности и преданности его, Таврина, родной стране, Советской власти, органам безопасности – я решил, что пора вмешаться.

– Послушайте, Таврин, – сказал я, – не тратьте красноречие впустую. Я и так вижу, что вы мне лжете.

– Товарищ майор!..

– Стоп! Ладно, скажу иначе: не договариваете. Умалчиваете о чем‑то.

– То…

– Стоп, я сказал! Слушать меня. Ясно?

– Да.

– Так‑то лучше, – я смягчил тон. – Вы человек неглупый. Постарайтесь понять: это была проверка вас на искренность. Методика такая. Вот я спросил: дата рождения. Вы год назвали, а число и месяц нет. Вот вам первый звонок. Второй: вы сказали, что вас представили к ордену Красной Звезды. Это верно. Но умолчали, что в инстанциях награду снизили. До медали.

– «За отвагу», товарищ майор!

– Тоже правда. Высокая награда. Но все‑таки ниже первоначальной. А вы об этом – ни гугу. Мелочи? Возможно. Но из таких‑то мелочей и складывается недоверие к вашим словам. Вывод: вы рассказали о себе не все. Что‑то обошли. Я предлагаю вам об этом рассказать. Или же придется делать это в другом месте, с другими людьми. Безусловно, я изложу свои выводы в письменном виде. Руководству. А уж оно примет решение, как с вами беседовать.

Говоря это, я не без злорадства видел, как меняется физиономия пройдохи. Можно не сомневаться, что подобные беседы уже были. И остались в памяти мошенника очагами ментального выгорания – как сказали бы в двадцать первом веке. Вспоминать это было очень и очень неприятно.

Но он еще колебался.

Я решил нанести психологический удар с другого фланга:

– Кстати! Неужели вы до сих пор не поняли, что немцы подставляли вас с Шиловой?

– Подставляли… То есть как это?

– Вполне разумно. Ваша заброска была фарсом. Ясно? Только для того, чтобы вас взяли. Нет, конечно, если бы вы проскочили через наши заслоны, да у вас что‑нибудь получилось – ну, это неплохо. Но в целом – вы наживка для наших органов. Прикрытие. Поняли?

Видно было, как он напряженно мыслит.

– Это… вы хотите сказать, что в это время забросили еще кого‑то, пока вы… то есть органы отвлеклись на нас?

Я ухмыльнулся:

– То, что я хотел сказать, я сказал. А вы, я повторю, думать умеете.