– А что? – Лев Сергеевич воспрянул. – Тоже дело. Знаешь, мне в детстве первый раз попался Конан‑Дойл дореволюционного издания, со старой орфографией – зачитался, оторваться не мог! «Знак четырех», «Пляшущие человечки», «Человек с рассеченной губой»… До сих пор помню. Так что у тебя за мысль?

– Ну, во‑первых, если кто и придет с таким разговором – на девяносто девять процентов мужчина. Женщины футболом если интересуются, то уж точно не турнирными таблицами прошлых чемпионатов. Один процент оставляем на чудо.

– Тоже верно, – он усмехнулся. – Еще?

– Второе – можно допустить, что этот тип вообще близок к спорту. А так как он наверняка из серьезного ведомства, то, возможно, имеет отношение к «Динамо» или ЦДКА.

Полковник одобрительно кивнул:

– Что ж, и тут резон есть. Хотя, это на самом деле первые проблески, и все может быть совсем иначе.

– Не спорю.

– Ладно, у меня дел – головы не поднять. В том числе наших. Буду докладывать.

И умчался.

Вернулся поздно, но сегодня. И с объемистым пакетом в руках.

– Продукты, – устало улыбнулся он. – Придется сегодня так перекусить, по‑солдатски.

– Не привыкать.

За холостяцким ужином Локтев неожиданно спросил:

– Слушай, а ты женат?

– Почти.

И объяснил это «почти». Он задумчиво покивал. Я из деликатности ответный вопрос не задал, конечно. Но он сказал сам:

– А я в разводе. Странно, да, в наши дни? Но вот так. Детей, правда, нет, это легче… Ну ладно, к черту всю эту печаль! Давай еще пошевелим мозгами на завтрашнюю тему.

– Кстати, а как начальство отреагировало?

– А я не сказал⁈ Вот черт, совсем ум за разум зашел. В целом положительно. Вот послушай…

И он несколько обтекаемо рассказал о предложениях, выдвинутых «руководством». Не назвал фамилий, хотя я не сомневался, что «руководство» – это Питовранов. Видимо, он не желал явно фигурировать в деле по каким‑то своим соображениям. Ему с его пригорка виднее.

Короче, мы с Локтевым составили план действий на завтра, включая мою роль. Она была рисковой. Я вступал на очень зыбкую почву – но это моя служба, иначе просто не бывает.

Трудились мы тщательно. Редактировали каждую фразу. Перепортили несколько листов бумаги. Выпили пару чайников горячего крепкого чая. Я особенно крепко придирался к редакции той или иной фразы – добиваясь того, чтобы это было похоже на речь спортсмена.

– Ну ты, Соколов, педант, – посмеивался Лев Сергеевич.

– Я, товарищ полковник, физкультурник по образованию, – вежливо уточнял я. – Не футболист, но спорт знаю изнутри.

В итоге добились того, что должно сработать. А таблицу чемпионата СССР 1940 года я выучил чуть ли не наизусть.

– Ну что, товарищ майор, – с удовлетворением констатировал полковник, – как будто неплохо, а?

– Пожалуй.

– Отбой! Завтра нам нужна свежая голова.

Завтра я вновь облачился в майорскую форму. Взял папку, бумагу, авторучку, карандаши. И мы с Локтевым отправились в тюремный госпиталь МГБ.

Субачев, как особо ценный кадр, содержался в отдельной палате‑камере под бдительным присмотром и с отменным врачебным уходом. Все наши пропуска, разрешения, понятно, были оформлены заранее – охранники козыряли, двери распахивались. Прямо зеленый свет включался перед нами по пути к этой палате.

Локтев старался сдержать волнение, но я видел, как прорывается оно у него.

– Володя, – неожиданно сказал он, – я очень на этот ход надеюсь… Ну, ты меня понимаешь.

Я кратко кивнул.

У последнего поста охраны мы расстались. Локтев отвернул по своим делам, а я в сопровождении сержанта дошел до самой камеры.

– Если что, я поблизости, – деликатно сказал сержант.

– Хорошо.

И я шагнул в камеру, оборудованную под больничную палату.

Человек на кровати настороженно смотрел на меня.

Я не стал улыбаться, здороваться. Сел на прикрепленный к полу табурет, сухо и корректно сказал:

– Узнаете меня, Субачев? Мы с вами однажды встречались.

Он криво усмехнулся:

– Так вот же он, результат встречи, – показал взглядом на загипсованные ноги.

– Значит, узнали, – сказал я так же равнодушно. – Уже хорошо. Ну что ж, давайте знакомиться по‑настоящему. Майор Соколов. Владимир Павлович. Ваши имена мне знать не обязательно, достаточно последнего.

– Вот уж прямо не обязательно? – с легким вызовом огрызнулся он.

– Я сказал – мне, – спокойно разъяснил я. – Есть те, кто это узнать будет обязан. У меня задача другая.

И я расстегнул папку, достал карандаш, бумагу. Спросил как бы между делом:

– Кстати, как вы себя чувствуете?

Он чуть помедлил, сказал с тем же вызовом, но не переходя разумных границ:

– С чего вдруг такая забота?

– Ну как же, – я улыбнулся впервые за время беседы. – Вы наш актив, как говоря в бухгалтерии. А это все, – я кивнул на гипсы, – дело времени. Еще бегать будете, плясать. В футбол играть. Если правильно себя поведете.

Я говорил это как будто беззаботно, а сам внимательнейшим образом отслеживал его реакции. При слове «футбол» взгляд его точно дернулся – почти неуловимое мгновенье!

Но я его поймал.

Медленно, с особой расстановкой он произнес:

– Между прочим, я в футбол и играл.

– Да вы что? – оживился я, заговорил почти по‑дружески. – Где, когда?

Он помолчал, затем так же пунктирно произнес:

– Здесь. В Москве. Футбольный клуб «Металлург». Ну не за главную команду, конечно. Не за мастеров. Первая юношеская.

Я прямо‑таки воспламенился:

– Ну, как же! Я ведь болельщик еще тот был до войны. На стадион как на праздник. «Металлург» отлично помню. Федотов там начинал, еще были сильные игроки… Правда, он в сороковом году последнее место занял. Помните?

– Помню.

– Ну, а я уже тогда за «Динамо» болел. Оно с тех пор и чемпион!

Тут я постарался расчувствоваться, как настоящий горячий поклонник футбола:

– Да‑а, были времена… А вы, наверное, огорчились тогда из‑за «Металлурга»?

Субачев сделал паузу еще больше. И сказал:

– Нет. Не шла у них игра. Мне «Трактор» нравился. Из Сталинграда. А особенно Пономарев. Форвард. Здорово гонял. А удар как из пушки.

Он выжидающе уставился на меня.

– Я кивнул:

– Да. Сейчас в «Торпедо». Центр нападения.

Говоря это, я начал быстро писать карандашом на бумаге. И сказал:

– Я задам вам ряд вопросов. Это важно. Первый: сколько активных штыков насчитывала банда Каскада?

Задав этот нарочито пустой вопрос, я протянул ему карандаш, папку и лист. На нем было написано:

«Я нелегал. Здесь давно. Знаю, что была заброска из Рижской школы. Затем связь оборвалась. Вы оттуда? На устный вопрос отвечайте правдиво».

Субачев коротко царапнул карандашом по бумаге, сказал:

– Порядка шестидесяти. Но из окрестных сел он мог в течение нескольких дней собрать до ста. Возможно, побольше.

И вернул мне папку. Написано было:

«Да».

– Хорошо, – сказал я. – Теперь скажите, какие виды оружия использовались там?

И написал:

«Мне нужны контакты. Все, что вы знаете. Насчет Кости из Сокольников – вымысел?»

– Оружие? – протянул Субачев. – Да с бору по сосенке. Самое разное…

И размашисто писал при этом.

Так мне удалось вытянуть кое‑что любопытное.

– Ну что ж, – подытожил я, – это наша не последняя встреча, поэтому – до свидания.

– До свиданья, – пробормотал он, глядя на меня как паломник на святой источник.

Я вышел:

– Сержант!

Тот возник вмиг, как из‑под земли вырос:

– Я, товарищ майор!

– Допрос закончен. Наблюдайте за подследственным.

– Есть. Товарищ полковник уже вас дожидается.

– Отлично.

Да, Локтев был уже возле поста охраны. Строгая чекистская выучка придавала ему вид невозмутимый, но я‑то понимал, как гложет его нетерпение. Оно прорвалось в вопросе:

– Ну что, Соколов?

– Есть результат, – сдержанно ответил я. – Надо обсудить.

И ощутил, какое облегчение он испытал.