Мэй так и не подняла глаз. У неё всё ещё догорал мир внутри. И пока не сгорит до тла, она вряд ли заговорит. Вся в себе. В таком состоянии она была лишь однажды, ещё в детстве, когда погибла её сестра на задании. Так что, остальные, видя её состояние, поняли, что сейчас её лучше не трогать.

— Тогда выдвигаемся, — скомандовала Каэдэ.

И японки пошли на выход одна за другой.

Шизука выходила последней. Задержалась у калитки. Обернулась, в последний раз взглянула на милый, крохотный дворик и маленькую лачугу старика Сяо. И злобно, через слёзы упрямо пробубнила:

— Пусть говорят, что угодно… Он бы так не поступил… ты же не поступил так, Александр-сама?

И вздохнув, вытерла мокрые щёки и покинула двор, уйдя за остальными…

Проснулся я от того, что на меня смотрели. Есть особый тёплый взгляд, под которым невозможно продолжать спать, даже если очень хочется. Вот и я не смог. Приоткрываю правый глаз. За окном уже вовсю утро, в щель меж ставней пробивается полоса света и освещает мою ночную любовницу. Она, подперев щеку ладонью, лежит и разглядывает меня.

— Доброе утро, господин Сань Сан, — улыбнулась Сяо Ин с игорного дома Девяти Журавлей. Да, я всё же нашёл вино и вернулся за ней. Ни о чём не жалею! ОЧЕНЬ старательная…

Без фартука, подноса, с распущенной косой густых чёрных волос, голая, худенькая, ладная, она выглядела совсем уж иначе, чем в зале. Там была шустрой девицей на службе, в спальне — женщина, которой некуда спешить.

— Доброе, — согласился я, открывая второй глаз. — И, надо признать, для утра такое редкость.

— Это потому что ты ещё не вставал. — Она поправила волосы, убрав за ухо. — вот когда начинаешь в нём что-то делать, тогда оно сразу становится противным.

— Тебе бы свитки писать, а не чай разносить. — потягиваюсь на простыне как кот.

— Оё-ёй, снова шуточки, ты знал, что они не такие смешные, как тебе кажется? — Она улыбнулась, без капли неловкости, какая бывает у тех, кто наутро жалеет. — Знаешь, я весь вечер на тебя смотрела и думала: вот пришёл мальчик, чужой, в дурацкой соломенной шляпе, выигрывает у солидных людей серебро и странно улыбается. И думала — нет, у нас точно ничего не будет.

— Мм, какие откровения… ничего, бывает, — улыбаюсь ей, понимая, что когда женщина УЖЕ думает, что ничего не будет, то обычно всё случается наоборот, хе-хе.

— Да уж, бывает, — согласилась она и провела пальцем по моей ключице. — И теперь я даже в затруднении, милый, ведь ты ещё и оказался… — она прищурилась, подбирая слово, — … внимательным. А это, я тебе скажу, среди красивых мужчин встречается реже, чем честные кости в игорном доме.

— Льстите и не краснеете, госпожа Сяо Ин.

— Ни капли. Ты был так хорош, что я понимаю… Буду скучать. А ты ведь пропадёшь. Вот, от чего мне жаль.

— Да ладно тебе. Не грусти. Я тоже буду скучать, но в остальном ты права, я в Пекине ненадолго, — и сажусь, ставлю ступни на пол. Пора валить. Еще одной влюбленной китаяночки мне не хватало. Дома точно будут ДОЛГИЕ беседы. Особенно, когда привезу японок. Хотя, еще не факт, что я их привезу. Они так-то не пришли вчера. Если не явятся и сегодня, то на этом конец. У Каэдэ точно беды с башкой, не знаю, что она там выдумала, раз Юкка и Мэй не пришли, видать не хило проехала им по ушам. Прям как тёща, ненавидящая бедного зятька, то бишь меня. Вот только в нашей ситуации Каэдэ и сама хочет… хочет, но не может себе же признаться. И кто из нас ненормальный? У меня подобных проблем нет, всегда знаю, чего хочу и от себя, и от других и от самой жизни. Вот, например, Сяо Ин. Она хорошенькая, но сердце от неё не кипит. Да и я для неё просто экзотический фрукт, что она испробовала из любопытства, не более. Был бы на моём месте кто-то другой, удачливый за столом, в меру симпатичный, она бы строила глазки ему. Так что мы для друг друга просто случайные. А потому, в таких ситуациях нужно сваливать, но красиво. Не обижая.

Вновь потягиваюсь, тру глаза. Чёт не выспался. Ладно уж, дома отосплюсь. Тянусь за своим чёрным халатом к стулу. Вообще, комнатка тут крохотная, мансардная, под самой крышей, зато собственная Сяо Ин, отдельно от материнской половины, даже со своим выходом на лесенку. Милашка Ин явно дорожит своей свободой.

— А ты, Ин, между прочим, не та, кем кажешься, — говорю ей, надевая халат. — В зале — глазки в пол, вся такая «понадобится — кликните, господин». А ночью меня объезжала, как тигрица в разгуле.

— В зале я зарабатываю, — ответила та с улыбочкой. — А вне — живу. Это две разные женщины, и видеть вторую, поверь, привилегия, которую ещё надо заслужить. — и улыбнулась шире. — Так что, считай, заслужил. А это немногим удаётся. Поздравляю.

— Польщён и горд.

Неторопливо одеваюсь под её взглядом, блин, она так внимательно смотрит, как на картину ёлки-палки. Кто ещё кого соблазнил, да? Завязываю пояс. Рядом пристраиваю забитый под завязку кошелёк. Что до мешка с дохреналионом серебра — поднимаю с пола у лежанки, взвешиваю в руке, не хилый.

И ставлю его на тумбу.

— Это тебе.

Сяо Ин села на лежанке, придерживая одеяло, взглянула на мешок. Потом на меня.

— Не поняла.

— Подарок, зайка. На новые туфли. — улыбаюсь ей, надеваю шляпу, поправил, чтоб жадеит сидел как надо. — У тебя на правой туфле потёртость. Заметил вчера. А такие классные ножки должны ходить в хороших туфлях.

Она прикрыла рот ладонью, глаза вытаращены в шоке, затем убрала руку.

— Ты… — и её голос впервые дрогнул. — Ты вообще видел, сколько там⁈ И на туфли! И на дом к туфлям! А ещё на лавку при доме и на десять лет вперёд! Да тут серебра больше, чем я за всю жизнь в руках держала! Ты в своём уме вообще⁈

— Не-а, — говорю с улыбкой и выхожу из спальни к лесенке.

— Стой! Стой-стой-стой!

Босая, голая, она соскочила с лежанки, догнала меня и обняла. Крепко, порывисто, ткнувшись лбом мне в плечо, так, как обнимают не любовника, а кого-то другого, кто вот-вот уйдёт навсегда.

— Ты самый ненормальный парень из всех, кого я видела, — сказала она тихо, а в голосе и радость и печаль. — Слышишь? Самый. А я повидала.

— Знаю, — хмыкаю и мягко разнимаю её руки. — А теперь мне пора, красавица. Не скучай по мне, и прощай.

Она смиренно вздохнула и отпустила:

— Прощай, господин Сань Сан…

Не оглядываясь, спускаюсь по узкой лесенке, спиной чувствуя, как она стоит наверху и смотрит вслед.

Ничего, отойдёт.

Внизу, на первом этаже, у печи, ждала засада. В кресле, прямая, как древко копья, сидела молодая женщина лет сорока пяти — точна копия Сяо Ин. Маманя, никаких сомнений: те же скулы, та же коса, только взгляд закалён на двадцать лет дольше. Сидит с чашкой чая и смотрит на спускающегося с дочериной половины чужого мужчину, как ловчая птица на полевую мышь, имевшую наглость выйти на открытое место средь бела дня. Молча. Не моргая. С выдержанным материнским презрением ко всем мужчинам мира разом и к одному конкретному, то бишь ко мне.

Наверное, мальчишка моего возраста и впрямь смутился бы. Но мне хотелось улыбнуться. Ну не милота ли? Ради таких моментов я и люблю жизнь.

Останавливаюсь. С уважением к её праведному материнскому гневу, склоняю голову, от чего жадеит на шляпе качнулся, и выпрямляюсь. Соколица сузила глаза ещё на полделения, наверняка прикидывая, не запустить ли в меня чашкой.

Не запустила. Должно быть, чай действительно хороший.

Не говоря ни слова, так как те бы лишними, ибо итак всё понятно, выхожу со двора. На улочке суета — китайцы тащат груженные тачки, кругом нарядные все. А, точно… праздник же. Вдыхаю пахнущий рекой воздух, надвигаю соломенную шляпу и топаю домой. Настроение прекрасное. Приду, заточу утку. Сначала хорошенько разогрею, ещё сварю рис. Посыплю всё зеленью, ух! Устроим с Сяо поздний холостяцкий завтрак! А потом — пойдём смотреть на те знаменитые лодочные гонки! Шикарный день, однозначно!

С такими мыслями и дошёл до нашего переулка, миновав торговые палатки и кучи китайцев, что собирались целыми родственными общинами и праздновали во дворах, готовя мясо на кострах и распевая песни, другие же торопились на городские гуляния и отведать экзотических закусок, да на гонки посмотреть.