— Сядьте, госпожа Юй. Это говорю Вам я.

— Лорд Пэн, я задала вопрос Лорду Шэню, а не Вам…

— Госпожа Юй. — Голос старика не стал громче, но в нём прибавилась угроза, отчего смолкли все. — Возьмите себя в руки. Вы — Лордесса Поднебесной. Стоите под одним навесом с Сыном Неба. И только что вслух усомнились в приговоре Высочайшего суда. — Он выдержал паузу, буравя её взглядом. — Надеюсь, я ошибся?

Юй стояла подле своего кресла, пальцы сжали спинку добела.

— Я не сомневаюсь в приговоре, Лорд Пэн. А хочу его понять.

— Госпожа Юй, — Пэн смотрел на неё спокойно и неотступно, как самый упрямейший дед Китая. — в Поднебесной приговору Высочайшего суда не нужно, чтобы его понимали. Ему нужно, чтобы ему доверяли. — Он сдвинул сурово брови. — Вы доверяете правосудию Поднебесной?

Вот она — легчайшая ловушка от старика. Если Юй скажет «нет», то это — публичная хула на Сына Неба, и она прямо здесь и сейчас станет четвёртой на помосте. Скажет «да», и собственным языком закроет тему.

Юй молчала. Естественно, она понимала расклад. Сейчас она думала об ином. Гу — лучший следователь державы, его смерть — явная ужаснейшая потеря, которую Поднебесная ещё не раз ощутит. Налицо был самосуд. А Шэнь со своей коалицией сидит с пригашенным удовлетворением, будто только что переиграл всю систему. И, конечно же, что её собственная жизнь сейчас висит на одном слове. Она не думала о себе, как о человеке, а как об инструменте Китая. И он не может потерять за один день двух Лордов сразу.

Юй опустила глаза.

— Я доверяю правосудию Поднебесной, Лорд Пэн.

— Тогда сядьте, госпожа Юй.

Та опустилась в кресло. Сянь Ню выдохнула — госпожа спасена, хвала Небу!

Пэн смотрел на Юй ещё некоторое время и показательно уселся сам. Его стариковское лицо не выражало ничего. Но в глубине глаз, если бы кто-то посмел в те заглянуть, увидел бы что-то очень похожее на сожаление. Он не хуже Юй понимал, что сейчас происходит. Но прожил много-много лет и знал: бывают минуты, в которые правда обходится слишком дорого.

Шэнь наблюдал за сием с довольной подавляемой улыбкой. Юй попыталась поднять голос, надо же. Ну, она всегда была бойкой, с характером, за это её и любили. Благо старикашка Пэн заткнул её, теперь точно никто не рискнёт даже пискнуть. Идеально.

Гу Бэшань стоял на коленях на виду всего Китая.

После прожитых лет. После всей службы Родине. После принесённых жертв.

И был он несгибаем, как старое крепкое древо.

Он не бросал взгляды на ложу, ища спасения.

Не было в его глазах ни страха, ни мольбы. Только достоинство настоящего китайца, которому нечего стыдиться.

«Серьёзную публику мне собрали, грех жаловаться. — мысленно усмехнулся старик Гу. — Что ж, да будет так. Умереть на виду всей Поднебесной — что может быть лучше для старика, вроде меня.»

Распорядитель дождался, пока площадь догудит, и поднял свиток.

— Лорд Гу Бэшань. Бывший глава Тайной Канцелярии Поднебесной. Сто восемьдесят семь лет. Уроженец провинции Шаньси. Вина: высшая измена. Лорд Гу Бэшань вступил в тайный сговор с Ненормальным Практиком. Передавал противнику секретные сведения Канцелярии, включая шифры и расположение агентурной сети. Препятствовал операциям по его задержанию. Наконец, вчерашним днём, в ходе так называемого героического возвращения, представил державе ложную картину гибели противника, дабы прикрыть его подлинное присутствие на земле Поднебесной.

По площади пополз шёпот: вот оно — объяснение, почему герой на помосте!

— Кроме того, — продолжил распорядитель, — на протяжении двадцати лет получал тайные платежи от двух иностранных государств. В молодые годы подделал результаты собственного экзамена. Допускал систематическую растрату казённого имущества, вверенного Канцелярии. В годы службы в провинции присвоил партию казённой черепицы. Кроме того…

Гу только усмехнулся: «А они не скромничали. Интересно, что ещё якобы сделал „ужасный“ я?»

Его можно было понять, ведь если первая часть обвинений ещё имела право на существование, то вот всё остальное — сплошной обман.

— … кроме того, причастен к недостаче в соляном ведомстве провинции Сычуань… Также был соучастником бандитской группировки, точнее их куратором. По совокупности всех обвинений, преступление наивысшей тяжести из разряда «государственная измена с отягчающими». По закону — высшая мера. Смерть, с полной конфискацией имущества. С передачей тела в распоряжение Канцелярии для исследований. И с запретом на упоминание имени осуждённого в хрониках Поднебесной.

Из-за последнего многие ахнули, ибо запрет имени был страшнее любой казни. Через пятьдесят лет ни один писарь державы не смог бы вывести на бумаге, что жил когда-то Лорд Гу Бэшань, через сто — не найдётся уже и тех, кто помнил бы, что нельзя выводить. Так в Поднебесной казнили дважды: сперва человека, потом память о нём.

Старик Гу Бэшань просто смотрел перед собой, поверх голов тысяч людей. Он не возражал. Не произнёс ни слова. Знал, что любое слово в свою защиту перетолкуют в признание. Крик — в истерику. Проклятие — в злобу изобличённого. Не перетолковывается только тишина. Её нельзя переврать.

Распорядитель опустил свиток. Поклонился ложе и выпрямился.

— Все три вины оглашены. Приговор будет приведён в исполнение… — он коротко глянул на палачей, старший из них кивнул, — … через пять минут. По обычаю предков — пять минут на последнюю молитву каждому. — И отступил.

На эшафоте, под серым небом, на коленях стояли трое. Толстячок Ли Цзюньчжан с закрытыми глазами. Архимагистр Сяо Мин-Гуй, глядящий в доски перед собой. И Лорд Гу Бэшань, гордо смотрящий в горизонт.

Ненадолго воцарилась тишина. Из-за ложи друг за другом, вышли восемь монахов, в простецких оранжевых рясах. Босые. Наголо обритые. Они были частью казни и всегда исполняли последнюю песнь, дабы души казненных не заплутали и ушли в мир иной.

Монахи не поднимались на помост, встали подле. Самый старый из них, с тонюсенькой бородой, в которой оставалось с пара десятков волосин, неспешно снял капюшон…

И запел.

Дребезжащим голосом, от коего у народа пошли мурашки.

— Душа, вернись из тьмы, где гаснут огни. Вернись в тепло, где ждут твои дни. Не уходи на восток, где волны без дна. Не уходи на юг, где злая земля. Душа, вернись…

К нему присоединился второй, третий, и они запели хором. Слаженным, нечеловеческим, страшным. Что мороз по коже.

А небо над Пекином потемнело. Ещё утром было ясным, но сейчас — сплошная серость. И вот, под завывание монахов, с небес сорвалась первая капля дождя. Следом вторая, третья. И зашелестел дождь. Мелкий, ровный.

Толпа вскинула головы. Многие надели шляпы, капюшоны, продолжая слушать песнь.

— Душа, вернись… вернись… В дом предков под старой стеной. К очагу, где тебя ждали весной. К рукам, что качали тебя в колыбели, К сердцу, где место твоё уцелело… вернись…

Монахи запели громче. Дождь пошёл гуще.

В ложе, под навесом, куда не долетали капли, Юй сидела и глядела на это всё с тяжёлым сердцем.

И только Сянь Ню слышала её шёпот.

— Даже Небо против, Сянь Ню.

— Госпожа…

— Всё это ложь. Вся, от первого пункта. Я знаю Гу. Этот человек скорее перерезал бы себе горло собственным ногтем, чем продал Поднебесную. Нет, это не правосудие. Это убийство, обличённое в закон. Запомни этот день, Сянь Ню. Сегодня Поднебесная сломалась, а вместе с ней…

И Юй внезапно умолкла.

Ведь её взгляд, смотревший на безмолвную тысячную толпу, вдруг замер на фигуре, что шла сквозь людское море.

Чёрный невзрачный халат бедняка. Неспешная походка. Соломенная шляпа, каких тут сейчас тысячи.

Юй не видела его лица, но…

На околыше его шляпы покачивался зелёный жадеит.

Её жадеит.

Сердце Юй замерло. Глаза распахнулись.

— Г-госпожа? — тихонько спросила Сянь Ню, не поняв, почему та вдруг прервалась, да и вообще так изменилась в лице.

Юй же не дышала:

«Ты… что ты здесь делаешь…»