Тряска в телеге, пожалуй, единственное, что за столетия не меняется. Эфирные технологии, корабли на эфиритовой тяге, первые поезда… А колесо повозки как попадало в яму с грязью, так и попадает, отдаваясь прямо в копчик.

Переворачиваю страницу дешёвого, пахнущего сыростью альманаха. Весь желтоватый, шершавый, но вот содержание… Содержание заставляло брови ползти всё выше и выше, грозясь скрыться под капюшоном плаща.

«…Таким образом, затяжной конфликт в северной зоне 1914–1915 годов, именуемый как „Ледяная Мясорубка“, истощил ресурсы обеих сверхдержав, — гласили сухие строчки. — Пока Британская Корона и Российская Империя закапывали золотой запас и генофонд собственных наций в снега Севера, геополитическая карта мира трещала по швам».

Хмыкаю, качаясь в телеге. «Закапывали генофонд». А, что? Красиво сказано. Знали бы эти умники, писавшие учебники в тёплых кабинетах, как там было холодно и что хрен кого закопаешь в тех мёрзлых землях, но это так — мелочи, да и совсем в другом смысле — более житейском, приземлённом.

'В Центральной Европе Германская Империя, раздираемая внутренними противоречиями и голодными бунтами, стала пороховой бочкой. Новые радикальные движения нацизма, отравленного фашизмом, набирают силу, обещая вернуть нации былое величие через «Железный Порядок».

Однако настоящий удар пришёл с Востока. В 1918 году случилось Невозможное. Китайская Империя Цинь и Японская Империя, вековые соперники, подписали «Пакт Дракона и Солнца». Объединенный азиатский флот заблокировал торговые пути, диктуя свою волю старому свету'.

— Ни хрена себе…

Перечитываю абзац.

РЕАЛЬНО АБЗАЦ.

Япония и Китай? Вместе? Неудивительно, что все напряглись.

«Перед лицом новой угрозы Лондон и Санкт-Петербург были вынуждены сесть за стол переговоров. В 1920 году было подписано „Великое Перемирие“. Спорные территории Северного Княжества Нью-Норфолк, за которые было пролито столько крови, объявлены Свободной Экономической Зоной и были разделены в пропорции 50 на 50, как и шахты с эфиритом, всё под надзором независимой комиссии».

Захлопываю книгу. По капюшону хлопает дождь. В голове море мыслей. Свободная Экономическая Зона? Чуть не хохочу в голос. Мы там умирали, Аннабель сходила с ума, да я сам рвал жилы… ради чего? Чтобы через семь лет толстые дядьки в цилиндрах и камзолах пожали друг другу руки и решили: «А давайте просто торговать?». Вот так ирония судьбы восьмидесятого уровня, со стервозным характером и паршивым чувством юмора. Что ж. В этом мире, где оспорить в суде подобное нереально, аргументом может стать нечто иное. И улыбаюсь.

— Тпрууу! — резкий окрик извозчика заставляет старую клячу притормозить. Телега качнулась и встала.

Поднимаю голову. Сверху нависает серое, свинцовое небо Англии. Низкое, тяжёлое, как мокрая шерстяная тряпка, которую забыли выжать. Дождь здесь шёл не так, как на Севере — не, никакой ярости, а нудно, тягостно, пропитывая влагой всё сущее.

— Приехали, парень! — извозчик, с мордой, похожей на печёную картофелину, обернулся. С его прорезиненного плаща стекали ручейки воды. — Ты платил до Литтл-Стоунбриджа. Дальше я не еду, спина ломит, — и показательно взялся за поясницу, — да и кобыла не железная.

Прячу альманах под плащ, поближе к сухому телу, и оглядываюсь.

— Ясно, дядь, значит это и есть Литтл-Стоунбридж?

Место выглядело, хм… атмосферно. Узкие улочки, мощёные потемневшим от влаги булыжником. Дома — двухэтажные, фахверковые, с серыми балками и островерхими крышами, с которых бодро лили дождевые потоки. В окнах горел тёплый, желтоватый свет. Кругом пахло коровьим дерьмом и непередаваемой английской сыростью.

— Он самый. А ты думал, Лондон увидишь? — хмыкает мужик, выбивая курительную трубку о борт телеги. — Давай, шуруй. Постоялый дом вооон там! Видишь вывеску с кобылой? Это «Хромой Пони». Хозяйка там, Доротти — баба громкая, но готовит божественно. Если повезёт, попадёшь на её рагу с почками в тёмном эле. За такое и душу продать не жалко.

Перекидываю ногу через борт и спрыгиваю. Сапоги с чавканьем вошли в грязь. М-да. Дороги всё такие же, как и в 1913-м. Стабильность. Хотя, я тут и не был, но вряд ли тут была брусчатка, верно? Хе-х.

— Благодарствую, дядь! — поправляю лямку походного мешка, спасибо бандитам у коих его «одолжил», был набит всяким полезным хламом, но увы, не содержал денег. — Довёз с ветерком, можно сказать!

Извозчик прищурился, глядя на меня из-под козырька кепки.

— С ветерком, ага… — пробурчал он. — Слушай, парень. Ты вроде тихий, спокойный. Всю дорогу молчал, книжки свои читал, и я это уважаю. Не то что некоторые, как начнут про политику трепаться, хоть уши затыкай. — Он сделал паузу, почесал подбородок и вдруг ухмыльнулся, обнажив прокуренные жёлтые зубы: — Но вот, когда ты на привале запел… Дружеский совет: не делай так больше. Голос у тебя — паршивый. Даже моя лошадь, а «Линда» глуховата на левое ухо, и та шарахнулась. Так что певец из тебя, как из собачьего хвоста сито. Ну, бывай!

Чё⁈ Это он про мой божественный баритон⁈ Ну, спасибо. Критик доморощенный.

— Учту! — кричу ему вслед, усмехнувшись. Ладно, пою я, и правда, хреново.

Мужик махнул рукой, не оборачиваясь, щёлкнул поводьями, и телега, скрипя всеми суставами, растворилась в дождливой мгле.

Ну вот, один. Дождь усиливается. Капли барабанят по капюшону чёрного плаща, пытаясь добраться до моих отросших волос. Глубоко вдыхаю. Воздух совсем другой, нежели в пещере. Пахнет жизнью. Людьми, дымом, едой, навозом — всем, чего я был лишён девять долгих лет.

Сую руку в пустой карман плаща. Пальцы нащупывают пару сиротливых монет. М-да, Саня. Ты — ходячее стихийное бедствие. Обладатель Золотого Ядра. Чудовище, способное стереть этот городок с лица земли одним чихом. А денег не хватает даже на приличный ужин.

— Ну что, Англия, — ворчу, глядя на городишко, напоминающий большую деревню. — Встречай своего не званного гостя. Голодного, бедного и с паршивым не одним только голосом, но и характером, хе-хе.

Поправив мешок, бреду по лужам к источнику света и запаха еды. Живот предательски урчит, напоминая, что геополитика — конечно важно, но рагу Доротти куда важнее.

Дверь в «Хромого Пони» оказалась тяжеленной, будто её сколотили из остатков викингского драккара. Наваливаюсь плечом. Петли жалобно взвизгнули, похоже, смазку тут считали излишеством, либо смазывали совсем не то, хех. Вваливаюсь внутрь.

Первое, что ударило в нос, аромат. Густой, плотный, что можно было резать и намазывать на хлеб. Пахло жареным луком, кислым элем, мокрой шерстью и десятком посетителей, кои явно считали, что мыться чаще раза в месяц — плохая примета. Но для моего желудка, последние девять лет сидевшего на диете, этот букет показался ароматом райских кущ!

Внутри шумно. Гвалт стоит такущий, что мысли в голове улетают, как хреновы бабочки, и их приходится ловить. Народ забили харчевню плотно. Тут и простые работяги в грубых куртках, и мелкие торговцы, остановившиеся по пути и обсуждающие, вроде как, цены на овёс, и пара личностей в углу, явно связанные с незаконной деятельностью, но всем было плевать.

И все на миг повернули ко мне морды. Секунда анализа моей тушки. И отвернулись. Да, мой вид худющего пацана с мокрыми патлами под тёмным капюшоном плаща и вещевой крестьянский мешок на плече явно не вызывал опаски. Да и что с такого взять? Ему самому бы помочь!

Протискиваюсь к стойке, стараясь никого не задеть своим мешком. За стойкой царит явно она. Доротти. Ну, предполагаю, что это Доротти, потому что других кандидатур такого масштаба в помещении не наблюдалось. Женщина была монументальная. Как сказал извозчик — БАБА. Если бы Британия решила поставить памятник «сытому гостеприимству», с неё можно было бы лепить оригинал. Ручища у неё такие, что могла бы, наверное, завязывать подковы в узелки, не отрываясь при этом от протирания кружек.