— Очень хорошо, что вы внимательно меня слушаете. — Ульяна улыбнулась, не отрывая глаз от его лица, словно опасаясь пропустить даже малейшее движение бровей, ресниц, губ, когда он услышит ее слова. — Вот это хорошо, — повторила она, и голос ее стал совсем низким и тихим.

Купцов подумал, что она владеет своим голосом мастерски. Скольких мужиков она свела с ума только голосом? Внезапно он почувствовал, что эта мысль ему совсем не нравится. А ты думал, она просто так сидела и ждала, когда ты явишься? Но в ней видна школа, и она должна была ее с кем-то пройти. Таким вещам не учатся в одиночку. Если, конечно, они нормальные люди.

Ульяна отпила брусничного морса и подалась к нему через стол, легонько придавив Трувера, который зарычал, выражая свое откровенное недовольство.

— Прости, милый, я не нарочно. — Голос ее стал совсем другим, нежным до слез, и Роман подумал, что, будь он на месте Трувера, наверняка бы всплакнул. Нет, он лучше лизнул бы ее в щеку. Или лучше в губы. И он облизнул свои губы, которые внезапно стали сухими.

— Я передумала продавать его вам.

Роман почувствовал себя так, как будто его стукнули дубиной по голове. Этот голос, эти движения, это поглаживание собаки, все дразнящее, заводящее, и потом — р-раз по голове доверчивому мужчине, возжелавшему вкусить ее сладости. Черт бы тебя побрал, деревенская Артемида! Он мысленно произнес слово «деревенская», и ему самому стало смешно. Поглядеть на них всех, так это он самый деревенский, потому что первобытно наивный. Тоже мне, пейзанку нашел.

Он почувствовал себя так, будто ему объявили войну или бросили перчатку. Или… Не важно что. Ему не хотят отдать ружье, которое ему необходимо и за которым он приехал. Она что же себе думает, он тащился в эту глушь, просто чтобы услышать вот это?

Купцов отмахивался от здравого голоса, который пытался вклиниться в страстный внутренний монолог и хотя бы невзначай указать: вас не звали сюда, Роман Сергеевич. Более того, вас послали по телефону ясно и четко. А если уж вы явились сюда собственной персоной, вы, покоритель дамских сердец, это вовсе не значит, что ни одна женщина на свете не устоит перед вашим обаянием.

Роман знал, что ответить на эти гнусные выпады: а почему хоть одна должна устоять? Не должна. Надо доказать? Ну что, начнем. «Теперь я играю по своим правилам», — сказал он себе.

Расслабленно сидя и покачивая носком желтого охотничьего ботинка из дорогого немецкого магазина «Браунинг», он тихо бросил:

— Понимаю вас. — Он заметил, что она не ожидала подобных слов, и не отводил глаз от ее лица. — Вы мне говорили, помнится, что это ружье — часть вас самой. — Он слегка раздвинул губы в улыбке и придал голосу безошибочно действующую на женщин хрипотцу. Но при этом вдруг почувствовал, как эта манера действует на него самого. Он догадывался, почему так охотно расставался с прежними женщинами. Ему попадались уступчивые, они ожидали от него любви и защиты. Он быстро остывал, потому что, оказывается, он сам — агрессивный, или, точнее сказать, энергичный по натуре, стремился главенствовать. Но какое же это главенство, если тебе без всякого труда надевают на голову корону? Женщину такой мужчина, как он, должен завоевывать в борьбе. Чтобы можно было громко объявить: «Корону — победителю!»

Он откинулся на спинку дивана, покрытую шкурой рыси, мягкая шерстка нежно щекотала шею, он подумал, наверное, и Ульяна могла бы пощекотать его так же нежно, у нее тонкие, длинные и наверняка нежные пальчики. Он раскинул руки по диванной спинке.

— Да, это ружье — часть меня, — кивнула Ульяна, думая, что приводит неоспоримый довод — почему не хочет продать ему ружье.

— Значит, кому-то вы все-таки согласитесь его продать? — Он в упор посмотрел на нее и заметил, как дернулись ее губы, уже готовые расстаться с каким-то колючим словечком. Но он не дал ей произнести ничего, а продолжил наступать: — Не скажете ли вы мне, какие качества должны быть у потенциального хозяина? — Он сделал ударение на последнем слове, не сомневаясь, что она вцепится в него ногтями. Интересно, как она пахнет, когда разъярится? — внезапно спросил он себя. Роман обладал невероятно чувствительным носом, он удивлял своих приятелей, когда по запаху мог определить, в какой стороне озеро. Он говорил, что различает запах воды.

— Вы этими качествами не обладаете, — процедила она сквозь зубы.

Трувер взвизгнул и соскочил с колен, метнувшись к вошедшему хозяину. Кажется, Ульяна хотела сказать что-то еще, в ее глазах уже блеснула готовность ужалить, но ее прервал Сомов своим появлением.

— Ну, как дела, бизнесмены? — спросил он, поднимая на руки Трувера, который, как теперь заметил Роман, был раскормлен и похож на пивной бочонок. Бока у него были лоснящиеся, а морда поросячья. — Ты почему удрал от своей любимицы, а? — Сомов подмигнул Ульяне. — Наверняка она тебя ужалила, да? — Сомов пощекотал бок педика.

— Я думаю, все уже проголодались, пока я вынимала пироги. — Жена Сомова несла целый аэродром крошечных, на один укус, пирожков. «Да, уютно живут эти люди в заказнике, — подумал Купцов. — Красивое место, лес полон дичи, грибов, ягод». — Пироги с уткой. Наш Сомыч на открытие охоты сбегал. Так что самые свежие уточки. Надо сказать, жирные. — А тебе, дорогуша, королевич наш, — она повернулась к Труверу, — будет новая перинка из утиных перьев. — Вы знаете, Роман Сергеевич, зимой он так мерзнет. Шерсти-то на нем — с гулькин нос.

— В Москве собакам шьют жилеты на меху, — улыбнулся Купцов. — Есть специальные частные ателье, можно заказать.

Надюша Сомова сморщила маленький носик.

— Вы знаете, я сама портниха, но Труверу я бы купила что-то готовое и фирменное. — Она повернулась к Ульяне: — Кто у меня тут должница, а? Вот и отработаешь долг. В Лондоне, в специальном магазине, купишь Труверу одежку.

Ульяна молча кивнула, словно для нее в Лондон съездить — все равно что завести машину и сгонять на станцию.

Купцову стало совсем интересно. Лондон. Английское ружье. Какая-то связь есть?

Все налегали на пироги, которые и впрямь были отменными. Трувер жевал, теперь уже из своей миски у двери, молча, сосредоточенно. Бока его все больше раздувались. Пожалуй, жилетка ему понадобится не маленькая.

А может быть, Ульяна собирается продать ружье на аукционе? Он почувствовал, как в животе стало нехорошо, как будто он переел. Тогда ружье ему не достать. Конечно, она собралась на аукцион. Не зря же она советовала ему посмотреть, сколько стоит «скотт-премьер» в каталогах. Он и посмотрел. Хорошо стоит.

— Только после окончания аукциона, — пророкотал Сомов, — а до этого никаких собачьих домов моды, предупреждаю, и серьезно.

Ульяна засмеялась:

— Ну конечно, конечно, Сомыч, ваше слово — закон. Вот, значит, как — Купцов просто похолодел. Ружье вышло из морской пены и в нее уйдет, так, что ли? А номер, который ему нужен? А завещание предков? Как он может не выполнить его? Что же ему, придется родить сына и на него навесить это дело?

Родить сына. Хм. А вот она могла бы. Он снова посмотрел на Ульяну. У них хороший бы получился сын. Одни гены чего стоят. Любовь к оружию у отца и у матери. Такое поискать.

«Кончай, — одернул себя Роман, — не о том думаешь».

И верно, ему надо соображать, как действовать. Он снова посмотрел на Ульяну. Она взяла пирожок из большого блюда и вопросительно взглянула на хозяйку.

— Эти, конвертиком, с грибами. С белыми. А вон те — с малиной.

— Где с малиной? — оживился Роман.

— Вы любите с малиной? — улыбнулась Надежда.

— Очень. Она колючая, но такая сла-адкая… — протянул он со значением, глядя на хозяйку.

Она неожиданно подмигнула:

— Контрасты любите, да?

— А больше всего — борьбу за достижение цели.

— Хорошее качество, — похвалила она. — Нате вам за это еще медовый пирожок. Мед из своих ульев. Цветочный. Таежные цветы. Сомов вывозит их на лето поближе к бобрятнику.

— Ульи, говорите? Там целый рой пчел?