Светлана была абсолютно права. У Романа началась новая жизнь после отъезда Ульяны. Просыпаясь, он тянулся к телефону, чтобы сказать Ульяне «доброе утро», а вечером не ложился спать без того, чтобы не пожелать приятных снов.

— Я хочу, чтобы ты увидела меня, — заявлял он ей. Она смеялась и спрашивала:

— В каком виде закажете?

— Это ты мне должна сказать в каком, и я явлюсь к тебе во сне, — выспренне произносил он, но по интонации было ясно, в каком именно виде он хотел к ней явиться.

Странное дело, но они почти не упоминали о ружье. Более того, он ловил себя на мысли, что ему сейчас безразлично, что уплыл номер ружья, тот самый, вожделенный, без которого для него закрыт навсегда счет в швейцарском банке. Да есть ли он там на самом деле — его это не заботило ничуть. Его заботило другое, как оказаться поскорее рядом с Ульяной, а если нет, то хотя бы лишний раз услышать ее голос. У нее необыкновенный голос. Голос-мечта.

Она вся необыкновенная. Она двигается, как лесная кошка. И занимается любовью точно так же, как она. Однажды он был свидетелем сцены редкостной. Он забрел в глухой угол дальневосточной тайги и видел брачные игры тигров… Он до сих пор помнит, что от этого зрелища безудержной страсти он чуть не упал с лабаза, устроенного на сосне, где сидел затаившись в ожидании медведя, на которого он тогда охотился.

Покорить такую сильную женщину, как Ульяна Кузьмина, дорогого стоит, гордился он собой.

Как она налетела на него, а? Рука у нее, надо сказать, тяжелая. Он поднес руку к щеке, и ему показалось, она у него горит так же, как от пощечины.

Но… почему он не возмутился, что она его заподозрила в краже? Напротив, он испытал какое-то странное удовлетворение от этого. Значит, в ее глазах он вот такой, рисковый, сильный, готовый на все ради желанного или вожделенного. Однако… Он покрутил головой. И она готова, кажется, связаться с таким. Гм…

24

— А вот и мы, — просияла Надюша, спускаясь следом за Сомычем на гравийную площадку перед поездом. В ту же секунду проводницы выставили свои желтые флажки, и тепловоз потащил старенькие вагоны дальше, на конечную станцию, в Инюг. На площадке «233 км» поезд стоит две минуты.

Надюша раскрыла объятия и стиснула Ульяну, которая кинулась к ней. Надюша понимающе подмигнула мужу, мол, видишь сам, как я права. Обычно Ульяна не выражала своих чувств столь открыто. Она бы сдержанно чмокнула воздух возле щеки Надюши или, скорее, пожала бы руку.

Сомыч и сам видел, как переменилась Ульяна, ее плавные движения словно наполнились новым смыслом, она как будто призывала любоваться собой, хотела, чтобы на нее смотрели и удивлялись.

— Ну как, герр директор? — стиснул он руку Ульяны повыше локтя и обратил внимание, что рука не напряглась. Настороженность исчезла, а вместо нее появилась доверчивость.

— Ох, Сомыч, ты уже шпрехаешь по-немецки.

— С кем поведешься, от того и наберешься. Сама знаешь, сама такая, — с полунамеком заметил он, подмигивая.

Ульяна засмеялась, она поняла так, как надо, только не поверила — откуда ему-то знать, с кем она повелась и чего от него набралась?

— Как, все в норме на нашем посту? — Он сурово свел брови.

— Д-да. На посту — да.

Они шли по дорожке к почте, возле синего домика которой Ульяна поставила машину. Она рассказывала про исполненные заказы, о новых заявках. Более того, появились заявки на осенний сезон и даже на зимний. Охотники из Москвы хотели погоняться за кабанами и лосями.

— Я тоже не спал на ходу в этой самой Германии. А сынок у нас какой правильный, да, жена?

— Он…

— Не важно, что не твой кровный, но ты над ним успела потрудиться. Без тебя он бы сидел не там…

— Но я не…

— Ты знаешь, что ему привила? Широту взглядов. Ты сама покаталась по всему миру, увидела, что люди везде живут, нормальные люди. Если ты хочешь, тоже можешь пожить, не только на этой станции или в нашем заказнике. А где-то еще. Вот сын поживет там, чему-то научится и вполне может закрутить новые дела здесь, когда захочет вернуться. Кругозор-то другой у него теперь. Ты ему, сама не замечая того, Надюша, открыла горизонты.

— Что ж, может быть, и так, — подумав, согласилась жена. Потом повернулась к Ульяне: — А как твои личные дела? — Она не стала уточнять какие, хотела послушать ответ. Потому что, отвечая на столь общий вопрос, человек сам расставляет новости по местам, в зависимости от их важности для него самого.

— Он звонит и утром, и вечером. — Она засмеялась. — Уже Дика вздрагивает. Если бы она умела говорить, то взяла бы трубку и как следует его отлаяла!

Надюша засмеялась:

— Что же он говорит?

— С добрым утром…

— А вечером?

— Спокойной ночи. Посмотри на меня во сне.

— Ты смотришь?

— Бывает, что он прорывается. — Она засмеялась. — Никуда не денешься.

— Ты ездила в Москву? — Надюша испытующе посмотрела на Ульяну.

— Тс-с. Не говори Сомычу, что я оставляла свой пост. Так надо было.

Надюша засмеялась.

— Над чем смеемся? — обернулся Сомыч, уже взявшись за ручку дверцы Ульяниного «уазика».

— Над мужиками, конечно, над чем еще, — фыркнула Надюша. — О них без смеха и без слез не поговоришь.

— Да уж, — отозвалась Ульяна, влезая за руль. — Кстати, у меня неприятности.

— Что такое стряслось? — изумился Сомыч. — По тебе не скажешь.

— «Скотт» украли. Залезли в дом и украли.

— Ты мне голову-то не морочь, — погрозил он пальцем. — Ты ведь сама дала ту дезу в сайт.

— Сама-то сама, — заметила Ульяна, заводя двигатель, — но только его через два дня на самом деле украли.

— Да ты что! — выдохнула Надюша. — Ты заявила в милицию?

— Ваньке Мокрому, что ли? — Она усмехнулась, поворачивая в сторону леса. Колеса прыгали на бетонке, всех трясло, но это было привычное чувство — приятное подтверждение, что не пешком идешь, а едешь. — Вот Сомыча жду, чтобы он нажал на все кнопки.

— Нажму, — пообещал он, удивляясь про себя Надюшиному нюху. Неужели она все правильно рассчитала? Вот голова у его жены! Прямо ясновидящая Надежда. Надежда, какое правильное имя. Без Надежды ничего не бывает в этой жизни.

— Спасибо, Сомыч, я так и думала, что ты мне поможешь.

Ульяна высадила Сомовых возле ворот, помахала Красиле рукой. Ах как он радовался, как прыгал, увидев долгожданных хозяев! Надюша дала ему печенье, специально сохранила в кармане из самолетного обеда. Пес проглотил его, не жуя, и облизал ей руки.

Ульяна поехала в райцентр, куда накануне отвезла мешок лекарственных трав, хорошо высушенных. Ей надо проверить, как с ними обошлись сортировщики.

Сомовы, оставшись одни, переглянулись.

— Слушай, жена, пойду проверю, туда ли спрятано ружье.

Он прошел в кабинет, открыл дверцу сейфа и удовлетворенно крякнул. «Скотт», цел и невредим, стоял в углу сейфа. Ружье ждало своего часа — когда его найдут.

Сейчас это время еще не пришло. Пускай потомится.

Но и самого Николая Степановича что-то томило, как будто он увидел нечто, но не рассмотрел как следует. Что это было? Что-то мимолетное, мгновенное, что?

Когда он вышел из кабинета, жена протянула к нему руки, как она делала всегда, когда они откуда-то возвращались:

— Ну, здравствуй, дорогой. Наконец-то мы дома.

— Стоп! — Он схватил ее за руку. — Вспомнил!

— Что ты вспомнил, что уже наконец дома? — Она насмешливо сощурилась. — Или ты со мной всегда и везде чувствуешь себя дома? Конечно, везде со своим самоваром…

— Я не о том. Я вспомнил, что заметил. Только не сразу понял. А ты, интересно, заметила?

— Что?

— Колечко. У Ульяны на руке было колечко. Надюша свела брови.

— Правда? Но я не заметила. Почему бы это? — спросила она себя. — Неужели я не заметила подаренного бриллианта? — Она засмеялась.

— Потому ты и не заметила, что оно не бриллиантовое. Это птичье колечко.

— Ты думаешь? Но ведь она свое отправила в Лондон? Иначе кто бы ее туда пригласил?

×