Прощаясь, Купцов сказал ей:

— Итак, наша дуэль началась? — Его лицо было бледным, хотя разговор происходил поздним вечером следующего дня.

Она пожала плечами и ответила:

— Как вам угодно.

— Мне угодно продолжить дуэль. — Он многозначительно улыбнулся и запрыгнул на ступеньку вагона подошедшего поезда.

Но прошло почти два месяца, а никаких вестей от него нет. Разве это дуэль?

Не было дня, чтобы Ульяна не вспомнила о Купцове. Входя вечером в темную комнату, она ожидала чего угодно — она не удивилась бы, увидев его снова. Она быстро зажигала свет и оглядывалась. Дика спала теперь у нее на кабаньем коврике подле кровати. А ночами Ульяна вспоминала его лицо, устремленное на нее через стол у Сомовых, его длинные пальцы, которыми он держал пирожок с малиной и кусочек медового пирога. Вспоминала голос, которым он произносил каламбур Ульяна-улей.

Сколько ему лет? Сорок? Меньше? Больше? Кто он такой?

Ничего не узнала. Нет, не узнала. Но почувствовала. Почувствовала что-то, чего никогда прежде не чувствовала.

Он мог бы стать ее партнером. Он сильный… Партнером в чем?

Она ворочалась в постели, то вытягивая ноги, то сворачиваясь клубочком и сильно сжимая бедра, так сильно, что от этого возникла какая-то сладкая тяжесть между ними. Волнующая, ужасающая… постыдная? Но почему? Это ее чувства, а себя стыдиться нельзя, она это уже поняла к тридцати годам. Просто надо расшифровывать свои желания, а не загонять внутрь. Она должна себе признаться, что она хочет… такого, как он, мужчину.

Когда Сомов рассказывал о сыне, собравшемся жениться, внутри у нее все кричало: «Я тоже, тоже хочу, чтобы со мной рядом был мой человек. Он есть, но он не знает, что мой!»

Неправда, одернула она себя. Он тоже знает, он чувствует. Но что-то еще должно произойти, чтобы они оказались рядом… Потому что у людей не принято подойти и сказать: «Ты мой, я тебя забираю».

Она подтянула колени к самому подбородку. А когда она стреляла в него, она знала, что это он, а не кто-то? — спрашивала она себя, как на исповеди. И боялась отвечать. Она никогда не была ни у кого на исповеди. А вот ее мать была. Причем не раз с тех пор, как познакомилась со своим другом. Она говорила, что после исповеди человеку становится легче.

— Но почему? Отчего легче? Потому что ты навешиваешь свои проблемы на кого-то? — пожимала плечами Ульяна, слушая мать.

— Нет, потому что ты формулируешь для себя то, что еще недавно не было так четко сформулировано. Оно сидело в тебе и мучило именно потому, что ты не знала, что тебя мучит. Чтобы разрешить какую-то проблему, сначала ее надо понять.

Она права, ее мать.

Ульяна вспомнила, что когда ушел отец, мать очень спокойно отнеслась к этому. Потом, спустя годы, Ульяна спросила ее — неужели она не любила его?

— Любила, — сказала мать. — Потому и не держала. Я с самого начала знала, что этот человек не будет со мной всегда. Он подвижный как ртуть. А я — нет. Мне кажется, я родилась такой сразу, как сейчас.

— Так почему ты вышла за него замуж?

— Потому что я думала любовь — это страсть. Страсть угасала, и вместе с ней ушло чувство привязанности. Мы слишком разные люди. Мне нужны тишина и уединение, а ему шум, звон, выстрелы, движение. Я не осуждаю его, он так устроен. Сначала я пыталась соответствовать, но чем больше я читала книг и узнавала о человеческих характерах, тем яснее понимала — я не стану такой, как он, у нас разный замес. Он не станет мной, как бы ни старался. Поэтому я не стала ломать себя, а, напротив, поняв себя, занялась собой, той, какая я есть. Знаешь, какая драма самая тягостная? Личная драма. Разлад человека с самим собой. Он приводит к неврозам. Себя нужно собирать, а не раздирать на части. Видишь, работа над собой дала плоды, совершенно неожиданные. У меня есть теперь мой человек, мой по-настоящему.

— Ты любишь Георгия?

— Очень.

— Вы поженитесь?

— Не сейчас. Его сан не позволяет. А расстаться с саном сейчас для него было бы трагедией. У него достаточно высокий сан. И лишиться его сейчас — это душевный раскол.

— Ты ездишь в Питер, а он к тебе?

— Да, и мы вместе проводим отпуск.

— Так в прошлом году в Италии вы были вместе? — Ульяна вытаращила глаза.

— Да, то была паломническая поездка по святым местам. Целый автобус единомышленников, а он руководитель. Слышала бы ты, как он рассказывает…

Вспоминая недавний разговор с матерью, а Ульяна ездила к ней в начале лета, она почувствовала легкую зависть — зависть к другой женщине. Матери сейчас сорок восемь лет. Она влюблена, ее любит великолепный мужчина. А ей почти тридцать, и она не любит никого, и ее никто не любит.

— Дика, сюда! — тихонько позвала она собаку и похлопала по кровати.

В мгновение ока рядом с ней на подушке оказалась собачья голова.

— Ну, это уж слишком широко толкуешь мое приглашение, — проворчала Ульяна и отпихнула голову Дики. — В ноги, дорогуша.

Собака повиновалась, а Ульяна ощутила живое тепло. Оно разлилось по телу, согревая и проникая в душу. Вместе с этим теплом понемногу отступала тревога и возникала надежда. У нее тоже есть шанс, только им нужно воспользоваться. А для этого кое-что в себе изменить.

16

— Ну что, моя разведка? Что ты можешь мне доложить? — Роман смотрел на своего референта.

Сегодня Светлана выглядела невероятно деловой особой. После того как их отношения стали только деловыми, она перешла на этот стиль одежды: брючные костюмы, пиджаки и брюки. Никаких юбок, никаких открытых ног. В пику ему — она хорошо знала, как нравились ему ее ноги. В общем-то она недолго горевала из-за того, что он «отстранил» ее от постели. У нее есть подушка, всегда готовая принять на себя ее стильно подстриженную голову. Ее вечный, постоянный художник, готовый обогреть «блудную дочь» и днем и ночью. Когда она уходила от него, исчезала на время, он, как сам признавался ей, отдыхал.

Вернувшись из Ужмы, Роман вдруг понял, что не хочет больше спать с этой женщиной, столь удобной в обращении, как говорил он себе. Эти занятия любовью теперь казались ему чем-то скучно-обыденным, как чистка зубов по утрам, как умывание, бритье, душ. Все в одном ряду. Не обманывался он и насчет Светланы — их связь была для нее в общем-то пользой для здоровья, она и не скрывала этого.

Она вообще удивительная женщина, он называл таких «обращенная к человеку». Нет, под человеком он не имел в виду только мужчину, вообще к любому человеку. Она устраивала чужие дела, готова была целыми днями суетиться, хлопотать, быть нужной. Казалось, она вообще ничего не могла делать в одиночку.

— Роман, мне подарили ананас!

— За услуги? — ехидно спрашивал он.

— В общем — да. Сделала доброе дело своей соседке по даче. Позвонила по одному телефону не ее голосом. — Она засмеялась.

— Игры в разведчиков, — продолжал ухмыляться Роман.

— Скорее, в частного детектива. Но я не буду тебе морочить голову. В общем, она подарила мне ананас, говорит, что каждая женщина должна раз в месяц съедать такой фрукт, чтобы быть вечно молодой и красивой.

— Я слышал, Софи Лорен съедает по одному в день, — подначивал ее Роман, не отрываясь от газеты.

— Когда мне будет столько, сколькой этой диве, тогда я и прислушаюсь к твоей информации, — фыркнула Светлана, уже обдав водой из-под крана шершавую хвостатую заморскую шишку. Звякнул нож о тарелку, раздался хруст, и через несколько минут перед Романом лежали тонкие ломтики и сладко пахли.

— Но я не женщина. — Он отодвинул от себя газету.

— Это уж точно, не женщина. — Она ущипнула его колючую щеку. — Но пойми, Купцов, я не могу ничего съесть в одиночку. Мне надо разделить с кем-то удовольствие. Ты понимаешь? — говорила она, а глаза ее становились озабоченно-серьезными, словно она никак не могла объяснить самой себе этот феномен.

Она отчаянно хотела быть полезной всем и отчаянно хотела любви и высокой оценки других. Но поскольку любви, какой она хотела, не встретилось до сих пор, то секс служил ей необходимым доказательством того, что в ней нуждаются.

×