Мы с Гольдманом стояли в стороне и наблюдали, как два молодых лаборанта под руководством Савельева заканчивают своё священнодействие над плитами, проверяя качество готовой продукции. Пётр Фёдорович что-то негромко говорил своим помощникам, они внимательно слушали, делали какие-то пометки в журналах. Вот они отошли в сторону, и Савельев поднял руку, давая команду крановщику начинать погрузку.

Гольдман повернулся ко мне. Глаза у него были какие-то шальные, горящие внутренним огнём. Обычно такие бывают у человека, хорошо принявшего на грудь, но Илья Борисович был абсолютно трезв. Это было опьянение успехом, радость победы.

— Честно тебе, Георгий Васильевич, скажу, — произнёс он хрипловатым от волнения голосом, — сам до последнего не верил, что такое получится.

Он как-то странно посмотрел на меня, словно решаясь на что-то важное, и вдруг торопливо перекрестился.

У меня непроизвольно начал открываться рот от изумления. Конечно, первая религиозная «оттепель», начавшаяся в сентябре сорок третьего года, в корне изменила многое в отношениях церкви и государства. Сталин принял русских иерархов, разрешил избрать патриарха, открылись некоторые храмы. В Сталинграде, конечно, действующих храмов не было, только их обгорелые, расстрелянные развалины. Более-менее уцелела только коробка церкви на Дар-Горе, Казанской церкви, но там службы не велись.

Я хорошо знал, что полуживая сталинградская епархия с тридцать седьмого года не имела своего предстоятеля, все архиереи были репрессированы. Только этим летом попечение о ней было возложено на архиепископа Саратовского Григория, который вёл переговоры с Чуяновым о возрождении приходов в нашей области. Я от этого процесса держался подальше, так как знал из тех знаний, что оказались в моей голове, что за «оттепелью» последуют новые гонения. Хотя, конечно, возможен вариант, что моя деятельность пустит эту реальность по другим рельсам. Но пока всё мало отличалось от известной мне истории.

Так что я, несмотря на свои нынешние убеждения, решил не проявлять своё истинное отношение к церкви на людях. Это могло помешать карьере, которую я хотел сделать на благо страны. Конечно, никакого участия в антирелигиозных акциях я принимать не собирался, только нейтралитет.

Поэтому жест Гольдмана меня очень удивил. Надо же, вот тебе и убеждённый коммунист, и партиец со стажем.

Илья Борисович бросил на меня косой, чуть настороженный взгляд, оценивая мою реакцию, и неожиданно обнял за плечи с отеческой теплотой:

— Тощий ты, брат Георгий, стал, — озабоченно проговорил он, ощупывая мои выступающие лопатки. — Одна кожа да кости остались. За два дня должен килограмма два прибавить самое малое, а то и больше. Андрей вчера сказал, что ему лётчики привезли очередную посылку от дедов. Он должен тебе вечерком сала привезти, так что налегай, не стесняйся.

Гольдман удивлённо вскинул брови и развёл руками в искреннем недоумении:

— Вот не представляю, как его деды умудряются в такое время свиней выращивать? Ладно, свиноматка, это понятно. Но ведь её же кормить надо, и выводок тоже. Откуда корма берут?

— Я у него спрашивал, — мне это тоже было удивительно, и я как-то расспросил Андрея, как это возможно в условиях военного времени. — Они живут в какой-то глухой деревне, пятью усадьбами всего, и все держат свиней, которых сдают в заготконтору. Кормят преимущественно дарами леса и тыквами, которых выращивают огромное количество на своих огородах.

— Всё равно удивительно, как у них всё подчистую не выгребли, — недоверчиво покачал головой Гольдман. — Обычно-то у крестьян всё до последнего зёрнышка забирают.

— А разведение свиней там побочное занятие, — пояснил я. — Основное Андрей мне не рассказал, думаю, болтать об этом нельзя. У всех мужиков там бронь от призыва. Возможно, просто золотишко моют или ещё что-то нужное добывают в горах и лесах. Богатства там, наверное, неисчерпаемые, Урал всё-таки. У них только двое молодых ушли добровольцами на фронт. В тридцатые годы, правда, молодёжь уходила искать лучшей доли, и его батя в том числе.

— Непонятно, а почему они сало на масло не меняли? — удивился Гольдман. Он знал, что я периодически отсылаю своё офицерское масло сестре Андрея, которая жила в эвакуации.

— Не знаю точно. Возможно, в тех краях они просто в таком дефиците, что физически обменять не на что.

— Ну это всё наши догадки и предположения, — Гольдман махнул рукой, отгоняя несущественные мысли. — Тем более что Андрей своих родных сюда привёз, и девчонку, Ксения Андреевна сразу же в областную больницу положила. Слушай, а как тебе в голову эта идея с обменом продуктами пришла?

Илья Борисович на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Я тут как-то случайно услышал обрывок разговора двух бывших из спецконтингента. Не знаю, о чём они говорили до этого, я расслышал только конец их беседы.

Гольдман замолчал и, наклонив голову набок, бросил на меня короткий испытующий взгляд, словно оценивая степень моего внимания к его словам.

— Так вот, один из них говорит другому… — Илья Борисович понизил голос, хотя поблизости никого не было. — «А почему ты думаешь, народ отсюда не бежит? Работа у этого Хабарова каторжная, хуже не придумаешь. Он, конечно, сам пашет покруче многих, с утра до ночи, но и требует от людей такой работы, что никакие лагеря не сравнятся. Уж я-то знаю, бывал там, насмотрелся. Да только думаю, нигде сейчас в России такой жратвы не найдёшь, как здесь, да и отношения к людям такого человеческого. Смотри, как детишек тут холят и лелеют, и НКВД в его дела носа не суёт. Уважуха мужику, одно слово». Вот так он и сказал, дословно почти.

Гольдман выдержал паузу и добавил:

— Думаю, это мнение народа, так что цени, Георгий Васильевич. Я тебе сначала не хотел говорить, думал, зачем хвалить в глаза, а потом решил: нет, расскажу. Ты должен знать, как люди к тебе относятся.

От слов Гольдмана у меня спазмом перехватило горло. Вот уж совершенно не ожидал услышать такое, тем более от людей, прошедших через лагеря.

— Спасибо, Илья Борисович, за откровенность, — я с трудом справился со своими эмоциями, голос мой предательски дрогнул. — Очень тронут.

Мы с Гольдманом направились к Савельеву, который наконец освободился от дел с погрузкой и стоял, ожидая нас, широко и радостно улыбаясь. Его обычно серьёзное, сосредоточенное лицо сейчас светилось неподдельным счастьем.

— Георгий Васильевич, в Москву докладывать будешь? — сразу же, без предисловий, спросил он, едва мы подошли.

— А как я не доложу? — вопросом на вопрос ответил я. — Докладываем два раза в сутки, как положено. Всё по регламенту. А теперь хватит торжествовать и почивать на лаврах. Пошли в контору, ещё раз все чертежи надо внимательно просмотреть. На носу начало монтажа оборудования в новом цеху, и ошибок быть не должно.

Часа три мы втроём просидели над чертежами, тщательно проверяя каждую линию, каждый размер. Допускать ошибки очень не хотелось, да и непростительно это было бы. Всё-таки уже накопился немалый опыт, и мы обязаны использовать его на полную. Никаких ошибок мы не нашли, все расчёты сходились, все допуски были выдержаны. Довольный результатами дня, я попрощался с товарищами и поехал в горком, где собирался пообщаться с товарищем Андреевым, а потом наконец домой, к Маше.

В горком я возвращался в таком приподнятом настроении, что почти сразу же вспомнился тёплый вечер нашего бракосочетания, счастливые лица гостей, Машины сияющие глаза. Ещё бы не радоваться: на субботу тридцатого и воскресенье тридцать первого октября мне предоставили двухсуточный отпуск. Это была неслыханная роскошь по нынешним временам. Завтра у нас с Машей необыкновенный день, мы проведём его дома, вдвоём, никуда не торопясь. Вера Александровна, тёща моя, будет на работе в школе, а квартиранты наши окажутся на совместном суточном дежурстве. Полное уединение.

Это моё приподнятое настроение даже не испортил серьёзный разговор с Виктором Семёновичем и новости, услышанные от него. Вернее, одна главная новость.