Андрей привёз ломоть уральского сала, розового, с прожилками мяса, ароматного, пахнущего чесноком и перцем. А через день мои уральские комсомольцы передали какие-то сушёные уральские травы, отваром из которых их предки-рудознатцы поднимали себя на ноги, когда они падали от усталости в горных выработках. Пучки были перевязаны грубой бечёвкой, от них исходил терпкий, чуть горьковатый запах гор и хвои.

Двое суток я действительно только ел и спал. Просыпался, ел, снова засыпал, и так по кругу. Очень быстро я ощутил, что моё тело стало наливаться силой, словно в меня вливали жизненную энергию. Мозги, на которые я до этого не жаловался, заработали так остро и ясно, что сам начал удивляться своим способностям. Знания Сергея Михайловича как-то упорядочились и окончательно стали моими, всплывая при необходимости без какого-либо напряжения. Стоило мне задуматься о чём-то, как нужная информация появлялась сама собой.

Буквально двух дней занятий оказалось достаточно, чтобы понять: я готов в любую минуту сдать всё оставшееся за полный курс строительного института. Формулы, чертежи, нормативы, всё это разложилось в голове по полочкам.

По несколько часов в день мы разговаривали с Машей. Она сидела рядом со мной на кровати или в кресле у окна, подобрав под себя ноги, и рассказывала о своём детстве, о своих младших, которых очень любила и по которым скучала. Её голос становился мягким и мечтательным, когда она вспоминала совместные игры, шалости, семейные праздники. О своём погибшем отце Маша говорила очень мало, и каждый раз она с трудом сдерживала слёзы, а голос её начинал дрожать. Я не настаивал, понимая, что эта рана ещё слишком свежа. В школе её подменила Вера Александровна, которая из-за этого приходила домой не раньше девяти-десяти вечера и уже в семь утра уходила, едва успевая позавтракать.

Я тоже рассказал Маше всю свою прошлую жизнь, жизнь Георгия Васильевича Хабарова. Сейчас я её очень хорошо помнил с момента моего появления в детском доме, после того как меня среди развалин пограничной заставы нашли пограничники подошедшего подкрепления погранотряда, спасшего от гибели нескольких подчинённых моего отца. Я помнил запах гари, крики, грохот взрывов и сильные руки, которые вытащили меня из-под обломков.

О пережитых потрясениях я рассказывал уже спокойно; они стали просто фактами моей биографии, вспоминать о которых было не очень приятно, но они уже не выбивали у меня сознание. Время и Маша сделали своё дело, затянув раны, если не полностью, то хотя бы коркой.

Ещё мы много говорили о будущем. Маша мечтала поехать на море; в сороковом году они всей семьёй ездили в Крым, и это было одно из самых ярких и приятных её воспоминаний. Она рассказывала о тёплых волнах, о белых чайках, о вкусе винограда, нагретого солнцем. Как Георгий Хабаров, я не имел опыта отдыха на море, а вот Сергей Михайлович поездил по морям и океанам, и я отлично понимал Машины желания.

Одно из ярчайших воспоминаний Сергея Михайловича было связано с поездкой вместе с женой дикарями в Крым, к институтским друзьям из Ялты. Они организовали нам поездку в какой-то медвежий угол на побережье, где три дня, кроме нас, никого не было. Только море, скалы, солнце и двое влюблённых. До этого у Сергея Михайловича с женой три года ничего не получалось с беременностью. Они уже начали терять надежду, обошли всех врачей. Но в эти три дня всё сложилось, и в Москву они вернулись, уже зная, что на этот раз всё получилось. Это было настоящее чудо, подарок судьбы.

Во время Машиного рассказа о поездке на море я, Георгий Хабаров, подумал, что тоже хочу это испытать: дикий отдых с любимой на морском берегу, когда рядом никого нет, только мы двое и бесконечное море.

Вечером шестых суток отдыха я почувствовал, что полон физических и душевных сил и готов вернуться в строй. Тело отлично слушалось, голова была ясной, и энергия переполняла меня так, что хотелось немедленно браться за дело. Завтра в полдень меня ждали в гарнизонном госпитале, где суровая и квалифицированная врачебная комиссия должна была вынести вердикт о моём здоровье.

Произошла небольшая утечка информации, и я знал, что суровое отношение Ксении Андреевны к моему здоровью было санкционировано Москвой. Кто-то наверху проявлял обо мне заботу, и это было одновременно лестно и немного тревожно. Но я был уверен, что за неделю так восстановился, что никакая даже самая придирчивая комиссия не сможет меня забраковать. Пусть проверяют, я готов.

Маша за ужином показалась мне какой-то странной. Она почти ничего не ела, только ковыряла вилкой в тарелке, и предложила пораньше лечь отдыхать. Её лицо было бледнее обычного, а под глазами залегли тени. Я не придал этому значения и подумал, что она волнуется за результат предстоящего врачебного осмотра. Успокоив её как мог, я согласился лечь пораньше.

Но утром я понял, что дело было не в этом. Маша опять сказала, что у неё нет аппетита, отодвинула от себя тарелку с кашей, а потом её вдруг затошнило, и она стремительно убежала с кухни, зажимая рот рукой. И тут меня осенило: моя жена беременна, и это был ранний токсикоз беременности. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук было слышно на весь дом.

Вера Александровна ещё не успела уйти на работу и, конечно, сразу пошла за Машей. Вернулись они минут через пять. Маша выглядела смущённой, на щеках её проступил лёгкий румянец, и она избегала смотреть мне в глаза. Я сразу же понял, что вопросы задавать не надо и моё предположение было абсолютно верным.

Вчера заботливые товарищи принесли два лимона, настоящую редкость в военное время. Сладкий чай с ним у Маши не вызвал никаких неприятных ощущений, она с удовольствием его выпила, и краска вернулась на её лицо. Только после этого я осторожно спросил:

— И какой ориентировочно срок?

— Вторая половина августа, но точнее можно будет сказать немного позже, — ответила за Машу тёща, и в её голосе звучала плохо скрываемая радость.

— Впрочем, какая разница, — я махнул рукой и улыбнулся. — Главное, чтобы всё было хорошо, а даже недели две туда-сюда не принципиально. Здоровье Маши и малыша, вот что важно.

Я встал, подошёл к Маше и обнял её, бережно, нежно, словно она вдруг стала хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Она уткнулась мне в грудь, и я почувствовал, как её плечи чуть подрагивают.

— Машенька, я очень рад, просто безумно рад, — прошептал я, вдыхая знакомый запах её волос. — Это ведь такое счастье. Мы будем родителями.

Зима 1943–1944 годов пролетела стремительно, а следом за ней промчалась и весна сорок четвёртого. Недельный больничный в начале декабря оказал весьма благотворное воздействие на мой, как выяснилось, основательно потрёпанный организм. Врачи диагностировали общее переутомление и настоятельно рекомендовали покой. Маша приняла эти рекомендации как руководство к действию. За неделю, проведённую дома под бдительным оком любящей супруги, мой организм, подобно легендарной птице Феникс, возродился из пепла усталости. Маша следила за тем, чтобы я вовремя ел, достаточно спал и не прикасался к рабочим документам. На работу я вышел полный сил и готовый к новым свершениям.

Первое, что я сделал, это в течение двух недель экстерном сдал оставшиеся экзамены за полный курс строительного института. Подготовка была напряжённой: я засиживался за конспектами до глубокой ночи, повторяя сопротивление материалов, строительную механику и организацию производства. Экзамены у меня четыре дня, с утра до ночи, принимала специально приехавшая из Москвы комиссия профессуры Московского строительного института. Профессора оказались требовательными, но справедливыми экзаменаторами.

Сказать, что это далось мне легко, значило бы солгать. Попотеть пришлось изрядно. Особенно тяжело давались вопросы по железобетонным конструкциям и расчёту оснований. Но в конечном итоге к новому 1944 году я сделал себе большой подарок: получил красный диплом Сталинградского политехнического института, войдя таким образом в историю и став первым дипломированным специалистом, подготовленным нашим институтом.