Карпухин перелистнул несколько страниц тетради.

— Этот двигатель был установлен на первых серийных реактивных самолётах Германии «Хейнкель» He-178. Самолёт совершил первый полёт 27 августа 1939 года. Между прочим, за несколько дней до начала Второй мировой. Немцы понимали значение этой технологии и вкладывали в неё огромные средства.

— Но авиационная турбина — это одно, а промышленная совсем другое, — уточнил я. — Насколько я понимаю, авиационный двигатель работает минуты и часы, а электростанция должна работать без остановки годами.

— Совершенно верно, Георгий Васильевич, вы уловили суть, — одобрительно кивнул Карпухин. — Не спорю, это разные задачи. Авиационная турбина должна быть лёгкой и мощной, для неё не важны расход топлива и ресурс. Промышленная турбина должна быть экономичной и долговечной, вес не имеет такого значения. Да, промышленных турбин сейчас нет ни у кого: ни у нас, ни у американцев, ни у англичан, ни у немцев.

Он закрыл тетрадь и положил на неё ладонь, словно давая клятву.

— Но фон Охайн проводил исследования и в этом направлении. Я читал переводы некоторых немецких научных журналов, там были публикации о возможности создания стационарных газовых турбин для электростанций. У него были наработки, были идеи. И не только у него.

— А у нас? — спросил я. — Занимался ли кто-нибудь этой проблемой в Советском Союзе?

— В нашей стране этим занимались небольшие группы энтузиастов, — Карпухин слегка помрачнел. — К сожалению, без должной государственной поддержки. Хотя теоретическая база была заложена ещё в двадцатые годы.

Он нашёл нужную страницу в тетради и показал мне список фамилий и названий учреждений.

— Я точно знаю, что у ленинградских инженеров из Электротехнического института были контакты с немцами, когда они перед войной ездили в Германию. Это было научное сотрудничество, обмен идеями. Они привезли оттуда много интересных материалов.

— И где теперь эти специалисты? — с сомнением в голосе спросил я. Все это звучало интересно, но как-то слишком отвлеченно от насущных проблем. — Война, кого-то наверняка призвали, кто-то погиб, институт, без сомнения, в эвакуации. Не думаю, что сейчас в нашей стране этим кто-то занимается. Все силы брошены на производство оружия.

Я покачал головой, давая понять, что скептически отношусь к этой идее.

— А вот тут вы ошибаетесь, Георгий Васильевич, — оживился Карпухин, и в его голосе зазвучало торжество человека, приберегшего главный козырь напоследок. — Мой двоюродный брат Василий Алексеевич Коляда до войны работал в лаборатории Электротехнического института, которая занималась именно этой проблематикой. Он участвовал в экспериментах и ездил в Германию.

Карпухин сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Он ушел на фронт в сорок первом и воевал под Ленинградом в составе Ленинградского фронта. Был ранен во время одной из операций по прорыву блокады, попал в госпиталь. После ранения его демобилизовали по состоянию здоровья, и сейчас он находится в Куйбышеве, куда был эвакуирован институт.

Он достал из нагрудного кармана сложенное письмо, потертое на сгибах от многократного перечитывания, и протянул мне.

— Вася написал мне, когда приехал в Куйбышев. Вот его письмо, можете ознакомиться.

Я развернул письмо и пробежал его глазами. Почерк был мелкий, но разборчивый, чувствовалась рука человека, привыкшего много писать. Василий Коляда сообщал брату о своём ранении, о госпитале, о том, что вернулся в свой эвакуированный институт. О деталях работы он не писал, но у меня сложилось впечатление, что сейчас он просто отбывает номер, занимаясь делом к которому не лежит душа.

— Мысль ваша, товарищ Карпухин, понятна, — сказал я, возвращая письмо. — Время есть, и пора начинать практические разработки по созданию отечественных промышленных газовых турбин. И этим вполне может заняться ваш брат, Василий Алексеевич Коляда, человек с опытом и знаниями. Так?

— Именно так, Георгий Васильевич, — Карпухин кивнул с явным удовлетворением. — Именно так. Нужна государственная программа, нужно финансирование, нужна лаборатория. И нужны люди, которые этим займутся. Вася и его коллеги могут стать ядром такой группы.

Я встал и прошёлся по кабинету, обдумывая услышанное. Идея была смелая, даже дерзкая. Создать технологию, которой ещё нет нигде в мире. Но в ней была своя логика.

— Допустим, нам удаётся совершить инженерный прорыв, — сказал я, остановившись у окна. — Допустим, мы разрабатываем одну из первых в мире промышленных газовых турбин и запускаем её в производство. Через пять лет, как вы говорите, или даже раньше. Но на чём она будет работать?

Идея, конечно, была хороша, и на самом деле лет за пять могла взлететь. Советская наука и промышленность не раз показывали, что способны на чудеса, когда есть политическая воля и ресурсы. Но оставался главный вопрос: где брать газ?

— В Сталинграде нет природного газа, и он не предвидится, — продолжил я, поворачиваясь к Карпухину. — Ближайшие месторождения, где ведётся его добыча, находятся на Северном Кавказе, в Ставропольском крае. Это сотни километров. Перспективы строительства газопровода такой протяжённости в ближайшие лет десять, думаю, равны нулю. Это задача масштаба пятилетки.

Карпухин выслушал меня, хитро улыбнулся и покачал головой. У него явно был заготовлен ответ и на этот вопрос.

— У меня есть ещё одна сумасшедшая идея, — сказал он, понижая голос, словно собирался сообщить государственную тайну. — Даже не идея, а информация, которая может всё изменить.

Карпухин выслушал меня, хитро улыбнулся и покачал головой. У него явно был заготовлен ответ и на этот вопрос.

— У меня есть ещё одна сумасшедшая идея, — сказал он, понижая голос, словно собирался сообщить государственную тайну. — Даже не идея, а информация, которая может всё изменить.

Он придвинулся ближе и заговорил почти шёпотом:

— Историю нового цементного завода в Михайловке вы знаете?

Я кивнул. Конечно, знал. Это была одна из наших удач последнего времени, завод удалось построить быстро и дёшево.

— Так вот, когда геологи в сорок первом копали там землю в поисках сырья для цемента, они в окрестностях пробурили несколько скважин. Искали одно, а нашли кое-что другое. В тех краях больше десяти лет искали нефть, с конца двадцатых годов. Бурили, изучали породы, анализировали. И перед самой войной что-то там нашли, почти одновременно с месторождением мела. Между станицей Арчединской и станцией Арчеда.

Карпухин достал из ящика сложенную карту и развернул её на столе.

— Вот, смотрите, — он ткнул пальцем в точку севернее-западнее Сталинграда. — Это наша область, и всего вёрст сто тридцать от города. Не Кавказ, не тысячи километров. Рукой подать.

— Эта ваша мысль, Пётр Иванович, мне тоже понятна, — я остановился у окна и задумался. Картина складывалась интересная. — Раз у нас получилось с панельным домостроением и цементным заводом, то почему бы не попробовать самим найти газ и не построить газопровод. И попутно разработать газовую турбину. Комплексное решение проблемы.

— Именно так, — подтвердил Карпухин. — Именно так, Георгий Васильевич. Всё связано в единый узел. Найти газ, проложить газопровод, разработать турбину, построить станцию. Три задачи, но решать их надо вместе, как части одного плана.

Я взял трость и окинул взглядом собеседника. Передо мной стоял человек с горящими глазами, человек, который видел дальше сегодняшнего дня. Мечтатель? Может быть. Но без мечтателей ничего великого не создаётся.

«Интересно, а какую роль во всём этом он отводит себе?» — подумал я. Этот вопрос я не стал задавать вслух, но ответ был очевиден. Карпухин хотел быть не просто исполнителем, а творцом. Хотел построить станцию будущего и войти в историю.

— Я подумаю над вашим предложением, Пётр Иванович, — сказал я, направляясь к двери. — Идея интересная, но требует тщательной проработки. Много вопросов, на которые надо найти ответы.