Здесь, как и везде в Сталинграде, остро стояла жилищная проблема. Район по сравнению с довоенным был перенаселён, и очень многие жили в общежитиях. Но люди не жаловались: они знали, что могло быть гораздо хуже.

Три главных промышленных предприятия района: СталГРЭС, завод № 264, который все по привычке называли судоверфью, и № 91, будущий «Химпром», были полностью восстановлены и неуклонно наращивали темпы производства. Они уже начинали думать о близком послевоенном будущем.

На судоверфи строили планы возвращения к производству речных судов. Инженеры доставали довоенные чертежи, обсуждали новые проекты. А девяносто первый завод с энтузиазмом взялся за поставленную мною задачу: разработку всевозможной химии, применяемой в полиграфии. Это было важно для будущего развития печатного дела в стране.

Поэтому в горкоме я оказался только в начале десятого и сразу же направился в кабинет Виктора Семёновича. Он, естественно, кабинет первого секретаря сразу же занимать не стал. Не надо наперёд батьки в пекло лезть. Всему своё время.

— Здравия желаю! — поприветствовал я товарища Андреева и сразу же отметил его очень хорошее настроение. Глаза его светились радостью.

— Ты оказался прав, Георгий Васильевич. Наши войска перешли в наступление в Белоруссии сегодня утром силами сразу четырёх фронтов. Несколько минут назад звонил Воронин. Он уже получил по этому поводу телефонограмму из Москвы. Почему-то уверен, что в Белоруссии немцев наши расчехвостят быстро.

— Аналогично, — ответил я.

Я, разумеется, не думал, а знал. Через десять дней будет освобождён Минск, а в начале августа 1-й Белорусский фронт выйдет к Висле и захватит плацдарм на её левом берегу. Но об этом я молчал.

— Давай действуй, как договорились. На инспекцию городского хозяйства тебе два дня.

После разговора с Виктором Семёновичем я направился на СталГРЭС. День выдался пасмурным, над разрушенным городом висели низкие серые тучи, грозя вот-вот пролиться дождём.

Я смотрел в окно и думал о том, что не только развитие города и всего региона, но и текущее полноценное восстановление напрямую зависят от энергоснабжения. Эта мысль не давала мне покоя с самого утра, с того момента, как я проснулся и долго ждал, пока согреется вода для умывания. Не будет электричества, не будет практически ничего. Ни света в домах, ни работающих станков на заводах, ни тепла зимой.

Сейчас город не может существовать без электричества. Вполне возможно восстановить его на уровне начала века, до электрификации. Люди веками жили при свечах и керосиновых лампах, топили печи дровами и углем, черпали воду из колодцев. Но подобные варианты даже теоретически обсуждать бессмысленно, да и желания такого нет. С уровнем 1900 года нам не победить нацистскую Германию, а тем более не выстоять в грядущем противостоянии со всем коллективным Западом. Война, которую мы ведём сейчас, — это война моторов, электричества и стали. И победить в ней можно только с помощью современного оружия, которое невозможно производить без мощной энергетической базы.

Поэтому, как поётся в известной песне: «Первым делом, первым делом самолёты, ну а девушки, а девушки потом». Я невольно усмехнулся, вспомнив эту мысль. В нашем конкретном случае вместо самолётов нужно поставить киловатты. А в нашем конкретном случае нужно чётко представлять, как обстоят дела с перспективами устойчивого энергоснабжения Сталинграда. Без этого понимания любые планы останутся пустыми мечтами.

Машина свернула на широкую улицу и наконец остановилась у ворот электростанции. Я вышел и огляделся, опираясь на трость. В воздухе пахло гарью и машинным маслом — привычный запах любого промышленного предприятия.

Здание котельной было сильно повреждено во время боев. На кирпичных стенах еще виднелись глубокие выбоины от осколков. Но трубы уже дымили, выбрасывая в серое небо клубы чёрного дыма, и это вселяло надежду. Станция работала. Несмотря ни на что, она работала.

Пока мощностей станции достаточно, чтобы стабильно обеспечивать текущие потребности города и области. Я знал об этом из отчетов, которые изучал накануне. Знал и то, что это достигается ценой героических усилий работников станции, которые буквально выжимают из поврежденного оборудования все возможное. Но если говорить о серьезном развитии Сталинграда и осуществлении моих планов по превращению его в третий по величине город страны, то наращивание энергетических мощностей становится задачей номер один. Без этого все остальные планы останутся на бумаге.

В знакомой мне реальности Сергея Михайловича эту проблему решили строительством новой мощной ГЭС, которая сначала называлась Сталинградской, а потом стала Волжской. Грандиозное сооружение, перегородившее великую русскую реку. Миллионы кубометров бетона, тысячи тонн арматуры, годы труда сотен тысяч людей и больше десяти непосредственного строительства. Но мне этот вариант не очень нравится. Слишком долго, слишком дорого, слишком много ресурсов требуется.

Я лично считаю, что лучше построить одну мощную тепловую станцию или даже две-три с такой же суммарной мощностью. Тепловые станции строятся быстрее, требуют меньших первоначальных вложений и могут вводиться в эксплуатацию поэтапно. Конечно, у них есть свои недостатки: потребность в топливе, выбросы в атмосферу, износ оборудования. Но сейчас, в условиях войны и послевоенной разрухи, эти недостатки перевешиваются преимуществами.

Я прекрасно знаю и понимаю все плюсы ГЭС в долгосрочной перспективе, лет через тридцать. Дармовая энергия падающей воды, минимальные эксплуатационные расходы, долговечность сооружений. Но главный минус сейчас — это время и фактическое отсутствие ресурсов, в первую очередь материальных. Бетон, арматура, турбины требуют огромных вложений. Нужны специалисты, техника, строительные материалы. А страна воюет, и на счету каждый рубль. Каждый мешок цемента, каждый килограмм стали нужны для победы и еще долго после Победы ситуация будет такой же.

Поэтому я считаю, что нужно подумать о модернизации СталГРЭС и строительстве как минимум еще одной мощной тепловой электростанции. Это реалистичный план, который можно реализовать в обозримые сроки и с имеющимися ресурсами.

Руководства СталГРЭС на месте не оказалось. Директор и главный инженер находились в Москве, как раз по вопросу восстановления и расширения станции. Согласовывали поставки оборудования, выбивали фонды, решали кадровые вопросы. Обычная рутина советского хозяйственника, без которой не сдвинется с места ни одно дело.

Но на станции меня встретил заместитель главного инженера, сорокалетний Петр Иванович Карпухин. Это был один из тех героев, кто обеспечивал работу станции под огнем врага, а теперь руководил ее восстановлением. Я много раз слышал о его героизме: говорили, что во время боев он не покидал станцию ни на час, лично устранял повреждения под обстрелом, организовывал работу в условиях, когда немецкие снаряды рвались в ста метрах от котельной.

Карпухин был крепким мужчиной среднего роста с внимательными серыми глазами и короткой стрижкой, в которой уже серебрилась ранняя седина. На его загорелом обветренном лице читалась усталость последних месяцев, глубокие морщины залегли у рта и на лбу, но взгляд оставался живым, цепким, внимательным. Он был одет в потертый, но чистый рабочий костюм, на ногах крепкие кирзовые сапоги. Руки у него были большие, рабочие, с въевшейся в кожу машинной копотью.

Он встретил меня у проходной, крепко пожал руку и сразу же повел по территории станции, показывая и повреждения, и то, что уже удалось восстановить. Говорил он быстро, по-деловому, но чувствовалось, что за каждым его словом стоит глубокое знание предмета.

— Вот здесь, Георгий Васильевич, был прямой удар, — показывал он на заделанную пробоину в стене котельной. — Снаряд пробил стену, но, слава богу, не взорвался. Сапёры потом сутки его обезвреживали, а мы всё это время работали рядом. А вот тут, — он указал на новенькую кирпичную кладку, — была дыра в три метра. Двоих наших ребят засыпало, но их откопали живыми.