В этом отношении надо в пояс поклониться товарищу Чуянову. Алексей Семёнович создаёт этим пока ещё немногочисленным частникам режим «наибольшего благоприятствования», в первую очередь защищая их от произвола местных властей и органов. Дай этим чиновникам волю, они в одночасье всё выгребут подчистую, не задумываясь о последствиях.

Вариант воспользоваться служебным положением и попросить себе лично белого хлеба из бакинской муки и сухофруктов я немедленно отверг. Так же поступил и с мыслью взять себе бутылку азербайджанского коньяка. Не потому, что кто-то мог узнать или осудить. Просто это было бы неправильно. Я чувствовал это всем своим существом.

У нас, правда, ещё осталась одна бутылка вина, подаренного Николаем Козловым, но мы решили, что наши «медовые» дни пройдут без этого. У Маши было очень подходящее время для зачатия ребёнка, и мы решили это дело не откладывать. Война войной, а жизнь должна продолжаться. Мы оба понимали это без слов.

Так что тридцатое и тридцать первое октября стали для нас настоящими праздниками любви. Мы почти не выходили из комнаты, разговаривали часами, строили планы на будущее. Маша рассказывала о своём детстве, о родителях, о том, как мечтала стать врачом. Я слушал её, затаив дыхание, и понимал, что люблю эту женщину больше жизни.

Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. В частности, сделанных запасов продуктов как раз хватило до утра первого ноября.

Мы дружно встали в шесть утра и сделали это очень вовремя. В половине седьмого из командировки вернулась Вера Александровна, страшно уставшая, но очень довольная результатами поездки. Под глазами у неё залегли тёмные круги, однако взгляд её светился удовлетворением. Мы как раз из последних остатков былой двухдневной роскоши готовили завтрак и собирались садиться за стол. На сковороде шкворчала яичница с остатками мяса, а чайник уже закипал на плите.

Вера Александровна с дороги направилась в ванную, пообещав немедленно рассказать о своей поездке. У нас ещё оставалось достаточно времени до начала рабочего дня: мой с Машей трудовой день должен был начаться только в восемь.

Но стоило нам только сесть за стол, как неожиданно резко и громко зазвонил телефон. Я интуитивно посмотрел на часы и про себя отметил: «Ровно семь десять».

Больше двух суток это чудо цивилизации, к моему удивлению, молчало. Выдержав короткую паузу, я поднял трубку, будучи на все сто процентов уверенным, что это звонок из горкома. И не ошибся.

— Хабаров слушает, — представился я, стараясь придать голосу официальную нотку.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич! — услышал я радостный голос Марфы Петровны. В трубке слышались какие-то посторонние голоса, шорохи бумаг. — Извините, что беспокою вас раньше времени, но у меня, простите, уже нет сил ждать.

— А что такое у нас случилось, Марфа Петровна? — удивлённо спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предчувствие.

— Ночью из Москвы доставили срочную почту. Сегодня начнут публикацию огромных указов о награждениях. Алексей Семёнович получил орден Ленина, Виктор Семёнович и вы — ордена Трудового Красного Знамени, а ещё пятеро человек стали Героями Советского Союза.

Последние слова Марфа Петровна произнесла каким-то странно изменившимся голосом. В нём появились нотки, которых я раньше не слышал, что-то среднее между восторгом и сдерживаемыми слезами.

У меня всё похолодело внутри. Пятеро. Неужели Ганусу тоже посмертно? Но кто пятый? Я судорожно перебирал в памяти всех, кого мог вспомнить.

— Афанасьев, Воронов, Павлов, Ганус, — начал я перечислять, загибая пальцы. — Но кто пятый? Марфа Петровна, не томите!

Моё требование прозвучало очень громко. Маша даже вздрогнула от испуга. Марфа Петровна неожиданно всхлипнула и сквозь слёзы негромко произнесла:

— Пятый… ваш мальчик Толя.

Услышанное было столь неожиданным, что у меня стали ватными ноги. Я тут же опустился на стул, чтобы не упасть. Рука с телефонной трубкой дрожала. Это просто невероятно, чтобы быть правдой. Одиннадцатилетнему мальчику присвоено звание Героя Советского Союза! Такого ещё никогда не было в истории.

На какое-то время я куда-то улетел. Перед глазами поплыли какие-то цветные пятна, звуки отдалились. И только испуганный голос Марфы Петровны вернул меня к реальности.

— Алло, алло! Георгий Васильевич! Алло!

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и ответил осипшим голосом:

— Марфа Петровна, со мной всё в порядке. Как только придёт машина, я немедленно приеду.

Маша с Верой Александровной слышали весь разговор и почему-то испуганно смотрели на меня. Лица у обеих побледнели. Первой пришла в себя Маша. Она бросилась ко мне на шею, едва не опрокинув стул.

— Гошенька, родной мой, поздравляю! — она крепко обняла меня, и я почувствовал, как на мою щёку капают её слёзы.

Вера Александровна была намного сдержаннее. Она удивлённо покачала головой, поправила выбившуюся из причёски прядь и только сказала:

— Удивительное дело. Даже не верится. Очень рада за Алексея Семёновича. Наконец-то по достоинству оценили его вклад в общее дело.

Михаил приехал в половине восьмого. Маше было как раз по дороге, и сегодня она, как королевишна, доберётся на работу на машине.

— Здравствуйте! Поздравляю, Георгий Васильевич! — Михаил радостно улыбнулся, распахивая дверцу автомобиля. Глаза его сияли неподдельной радостью.

— А тебя отметили? — тут же спросил я. Михаил тоже был в списке, который составлялся по поручению Гинзбурга.

— «За трудовую доблесть», — с гордостью ответил Михаил, невольно выпрямляясь. — Спасибо вам, Георгий Васильевич.

— Мне-то за что? Разве это я награждал? — я развёл руками.

Михаил покачал головой, демонстрируя своё несогласие.

— Все знают, что списки в Москву вы составляли. Без вас никто бы и не вспомнил про нас, водителей.

— Заводи и поехали, — скомандовал я, не желая продолжать этот разговор.

Начальник караула охраны вытянулся по стойке «смирно» и отдал мне честь. Лицо его было торжественным и серьёзным.

— Поздравляю, товарищ Хабаров! Товарищи Чуянов и Андреев ждут вас в кабинете первого секретаря.

Я стремительно поднялся на этаж и прошёл к кабинету Чуянова. В приёмной сидела довольная и улыбающаяся Марфа Петровна. На её столе лежала стопка каких-то бумаг, но она явно не могла сосредоточиться на работе. Увидев меня, она, как крыльями, замахала руками, показывая на дверь.

— Разрешите? — добрым голосом произнёс я, шагнув через порог.

— Проходи, Георгий Васильевич, присоединяйся! — Чуянов показал на стоящую на столе початую бутылку коньяка, нарезанный хлеб и выложенную на тарелку американскую тушёнку. Лицо его светилось счастьем.

— Поздравляю. Очень рад, — искренне сказал я, проходя в кабинет. Я пожал руку сначала Чуянову, потом Андрееву.

— Мы тебя тоже, Егор, — ответил Виктор Семёнович, хлопая меня по плечу.

Чуянов разлил остатки коньяка: мне немного побольше, себе и Андрееву поровну. Потом поднял свою кружку, на мгновение задумавшись.

— Ну что, мужики, за Победу!

— За Победу! — ответили мы с Виктором Семёновичем.

Коньяк с непривычки обжёг всё во рту. Несколько месяцев я не принимал ничего крепкого, и горло словно ошпарило кипятком. Но почти тут же в животе появилось приятное тепло, а хлеб с американской тушёнкой показался необыкновенно вкусным. Я ел его, смотрел на Чуянова, который улыбался и выглядел счастливым, и думал, что вот теперь знакомая мне по воспоминаниям реальность точно изменилась. История пошла по другому пути.

Чуянов наконец-то получил свою давно заслуженную награду. И вряд ли с поста первого секретаря он поедет в Москву на должность заместителя начальника Главного управления по делам промысловой и потребительской кооперации Совмина СССР. Что-то мне подсказывало, что это оценка и его вклада в успешно идущее восстановление области. Я бы лично направил его на Украину, а лучше в Белоруссию, в республиканское руководство. Или в Минскую область первым секретарём. Там восстанавливать придётся почти всё. Одним словом, поживём — увидим.