В Урюпинске, уже можно было смело это говорить, началось производство новой, более мощной и современной модели башенного крана по сравнению с выпускавшимися до войны в очень ограниченных количествах. Местный завод заканчивал со всеми другими видами деятельности и к лету должен был стать первым в Союзе специализированным крановым производством. Инженеры работали над чертежами денно и нощно, рабочие осваивали новые технологии, и уже первые образцы проходили испытания на заводском дворе.

Заслуга успехов в Михайловке и Урюпинске принадлежала исключительно Алексею Семёновичу Чуянову, и я был уверен, что заслуженная награда найдёт своего героя очень скоро. Если его действительно переведут в Минск, то это станет его первым и полноценным шагом к республиканскому руководству. А оттуда открывался прямой путь в Москву.

Поэтому мне надо было резко активизироваться. Нечего заниматься жеванием одной носовой субстанции и тянуть до лета с получением высшего образования. По должности в горкоме партии я мог вмешиваться в любые дела в Сталинграде, чем следовало заняться немедленно, чтобы при смене руководства области бразды правления в городе естественно и плавно перешли ко мне. Нужно было расширять круг связей, укреплять позиции, выстраивать отношения с ключевыми фигурами.

Всё это начнёт воплощаться в жизнь завтра, а сейчас я чувствовал такую усталость, что у меня было только одно желание: спать. Но его осуществлению мешала небольшая неприятность, возникшая ещё на стройплощадке: боль в повреждённой ноге. Она опять начала гореть и болеть, мне становилось уже трудно просто стоять. Протез давил на культю, и каждое движение отзывалось острой пульсирующей болью.

Подошедшая Анна Николаевна всё поняла с одного взгляда, который она бросила на меня. Её проницательные глаза тотчас отметили и мою бледность, и капельки пота на лбу, несмотря на мороз, и то, как я невольно переносил вес на здоровую ногу.

— Виктор Семёнович, давайте-ка мы Георгия Васильевича отправим домой, — произнесла она решительно, не терпящим возражений тоном. — Он ведь уже с трудом стоит на ногах. Того и гляди свалится прямо здесь, на платформе.

Последние слова Анны Николаевны я слышал так, словно она отдалялась от меня. Звуки становились глуше, словно меня погружали в воду. В голове появился какой-то туман, густой и вязкий, затем началось головокружение, такое чувство, будто меня неожиданно начали раскручивать на карусели. Платформа качнулась под ногами, небо и земля поменялись местами, и затем последовало падение вперёд и потемнение сознания. Последнее, что я успел почувствовать, были чьи-то руки, пытавшиеся меня подхватить.

Очнулся я в мягкой и нежной постели, причём словно кто-то щёлкнул каким-то тумблером: раз, и я в полном сознании и сразу же начал анализировать ситуацию, ощупывая взглядом знакомую обстановку комнаты. За окном уже стемнело и я почему-то хорошо слышал потрескивание горящих дров в домашней печи.

Постель была мне знакомая, так же как и кровать, на которой я лежал. Это супружеское ложе, моё и жены, которую зовут Маша. Одеяло было ватным, тяжёлым, пахло чистотой и чуть-чуть лавандой от сухих цветов, которые Маша хранила между стопками белья в шкафу. И она тихо разговаривала с кем-то за полуоткрытой дверью, приглушая голос, чтобы не разбудить меня.

Я приподнялся в постели и рукой потрогал свою правую ногу. Отлично, хотя слово «отлично» в данной ситуации звучало странно. Но у меня точно не было правой ступни, протез был снят и стоял у кровати, а из-за двери доносился Машин голос. Она кому-то говорила, что, по её мнению, Гоше, то есть мне, будет лучше дома, а не в госпитале. Её голос был мягким, но настойчивым, таким, каким она разговаривала, когда была в чём-то абсолютно уверена. По её мнению, я просто устал и перенервничал из-за визита товарища Сталина.

Я облегчённо откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. Страшного, которого я постоянно боялся, моего следующего переноса в другое тело в случае потери сознания не произошло. Я по-прежнему был Георгием Хабаровым, в нашем доме, рядом со своей женой. Поэтому можно было громко и радостно позвать её:

— Маша!

Мне показалось, что не успел смолкнуть звук моего голоса, как она оказалась у моей постели. Её лицо, обрамлённое выбившимися из-под косынки прядями волос, выражало одновременно тревогу и облегчение.

— Это кто там хочет меня упрятать в госпиталь? — как можно бодрее постарался сказать я в тот момент, когда в комнату, где я лежал, заходила Ксения Андреевна, жена Виктора Семёновича. Она несла в руках небольшой саквояж с медицинскими инструментами.

— Уже не хочу, — с улыбкой произнесла она, и морщинки вокруг её добрых глаз стали заметнее. — Но в остальном буду стоять на своём: вам, Георгий Васильевич, нужен как минимум недельный отдых. И никаких возражений.

Я, честно говоря, был совершенно не против. Пары дней пассивного отдыха, то есть сон, еда, снова сон, снова еда, вполне будет достаточно для почти полного физического восстановления. Организм молодой, крепкий, справится.

Я был уверен, что на эту неделю мне будет обеспечено усиленное и качественное питание. А потом пять дней потрачу на усиленную подготовку к экзаменам. Мне оставалась одна дисциплина третьего курса, и можно было смело приступать к заключительному четвёртому. Это будет великолепно, если ещё в этом году что-то удастся сдать за четвертый курс.

Лёжа в постели, я поднял обе руки в шутливом жесте капитуляции.

— Сдаюсь, Ксения Андреевна. Буду дисциплинированным и послушным пациентом, если оставите меня дома. Даже телефоном баловаться не буду, честное партийное.

Ксения Андреевна села у моей постели на стул, который Маша предусмотрительно придвинула, и сказала уже совершенно серьёзно, сняв с руки часы и положив их на тумбочку:

— Сначала я должна вас осмотреть, Георгий Васильевич. Давайте-ка без шуточек.

Большая часть времени осмотра ушла на мою повреждённую ногу. Ксения Андреевна долго и внимательно изучала культю, осторожно ощупывая её опытными пальцами, проверяя чувствительность и состояние кожи. Затем она занялась осмотром моей повреждённой грудной клетки, простукивая рёбра и прислушиваясь к звукам. Выслушивание лёгких заняло ещё несколько минут. Она прикладывала стетоскоп к разным точкам, просила дышать глубже, задерживать дыхание, кашлять. Её лицо при этом было сосредоточенным и непроницаемым.

— Повреждённую ногу, Георгий Васильевич, надо беречь и при первой же возможности снимать протез, — наконец заговорила она, убирая инструменты в саквояж. — Я назначу вам лекарственные ванны и объясню Маше как их делать. Хотя бы раз в два дня, а лучше через день. И никаких возражений, — она подняла руку, предупреждая мою попытку что-то сказать. — Всю зиму усиленное питание: хороший качественный хлеб, мясо, сливочное масло или сыр, кисломолочные продукты, шоколад и фрукты. О состоянии вашего здоровья я сегодня же должна доложить товарищу Чуянову, он лично интересовался.

— Ксения Андреевна, не сомневайтесь, я буду дисциплинированным пациентом и стану выполнять все ваши рекомендации, — произнёс я как можно убедительнее. — Слово коммуниста.

— Надеюсь, — Ксения Андреевна улыбнулась, но в её улыбке была строгость. — Вообще-то страшного ничего нет. Просто вы, при всей вашей силе духа, физически были ещё не вполне сформировавшимся организмом. И то, что выпало на вашу долю за полтора года войны, на самом деле чрезмерно: и физически, и морально. Такую нагрузку не каждый взрослый мужчина выдержит, а вы ведь, по сути, были еще мальчишка. Отдохните душой и телом. Маше для ухода за вами предоставят недельный отпуск, Виктор Семёнович уже распорядился. Через неделю будет врачебный консилиум, мы осмотрим вас комиссией из нескольких врачей и примем окончательное решение. Отдыхайте и выздоравливайте.

Вот так нежданно-негаданно у меня начался недельный отпуск, или правильнее сказать нахождение на больничном. Кормить меня сразу начали на убой, так что я даже пытался протестовать, но безуспешно. Почти сразу на помощь Маше пришли две Анны, Николаевна и Васильевна, которые в первый же вечер обеспечили мне ужин из вкуснейших пельменей со сливочным маслом и настоящей сметаной. Пельмени были домашние, с тонким тестом и сочной начинкой, которых за ужином на моем столе было целых два десятка.