Последнюю неделю я на восстановлении партийного дома не бывал. Знал только, что там всё идёт хорошо, по графику. И сейчас я убедился, что не просто хорошо, а превосходно. Отделочники заканчили работы на первом этаже. Вовсю шли работы на втором этаже, свежая штукатурка уже просохла, и маляры грунтовали стены под покраску В ближайшие день-два должны были начаться отделочные работы на достроенном третьем этаже, где плотники заканчивали устанавливать оконные рамы и двери.

Всеми работами на восстанавливающемся партийном доме и в расположенном рядом медицинском квартале руководил приехавший к нам московский специалист Валентин Григорьевич Лукьяненко.

Нынешним летом Валентин Григорьевич был демобилизован после тяжёлого ранения на Украине. По его собственной настоятельной просьбе он получил направление в Сталинград. Опытный инженером-строителем, работал до войны на крупных московских стройках, и я без колебаний поставил его на этот важнейший участок восстановления.

Выйдя из машины, я хотел спросить у рабочих, где его найти, но Лукьяненко уже сам заметил мой автомобиль и подошёл, слегка прихрамывая. Раненая нога всё ещё давала о себе знать, особенно к вечеру.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — произнёс он, протягивая руку. Рукопожатие у него было крепким, уверенным. — Рад вас видеть. Вы очень вовремя приехали. У нас тут небольшая дискуссия возникла.

— Здравствуйте, Валентин Григорьевич, — ответил я, пожимая его ладонь и отмечая про себя усталые круги под его глазами. Человек явно работал на износ. — И что за дискуссия? Расскажите подробнее.

Мы отошли в сторону, чтобы не мешать проходу рабочих, несущих доски и мешки с цементом.

— Некоторые товарищи не согласны с решением о переезде в восстановленное здание партийных и государственных органов, — пояснил Лукьяненко, понижая голос.

— Это как так? — удивился я, не веря своим ушам. — Объясните толком.

Валентин Григорьевич огляделся по сторонам, убедился, что нас никто не слышит, и начал объяснять. Обычно он был человеком очень сдержанным и говорил всегда спокойно, ровно, взвешивая каждое слово. Но сейчас, очень неожиданно для меня, в его голосе зазвучало нескрываемое раздражение:

— У нас есть генеральный план восстановления города, утверждённый во всех инстанциях. В соответствии с ним намечена пристройка к уже восстановленному и реконструированному зданию с использованием старого дореволюционного фундамента. Это позволит значительно увеличить полезную площадь.

— Да, именно так и есть, — подтвердил я. — Я сам участвовал в обсуждении этого проекта. А в чём проблема?

Наши архитекторы во главе с Симбирцевым выполнили своё обещание и к Первому мая представили генеральный план восстановления Сталинграда. Это был фундаментальный документ, определявший облик города на десятилетия вперёд.

В реальности Сергея Михайловича архитекторы Симбирцев и Левитан, уже работающие у нас, тоже участвовали в подобном проекте, но несколько позже. Я неоднократно с ними беседовал, и то, что они напридумывали, оказалось очень похоже на знакомое мне через память заслуженного строителя Российской Федерации.

От реки Царицы, или Пионерки, как её стали называть после войны, до южной оконечности завода «Красный Октябрь» в итоге всё запланировали сделать примерно так, как знал это Сергей Михайлович из своего будущего. Что в итоге получится, я пока не ведал. Но точно знал, что здание обкома и облисполкома будет примерно таким же, как в известной мне истории. И главный корпус медицинского института тоже. Он сразу же будет строиться для этой цели, а не переделываться из чего-то другого.

А вот в тылу этих зданий, в глубине квартала, никаких жилых домов не планировалось. Только другие административные здания и корпуса медицинского института. Останется на привокзальной площади знаменитый фонтан с детьми, танцующими вокруг крокодила, ставший символом Сталинградской битвы. И, наверное, побольше сохраним памяти о войне, чем в известной мне истории. Возможно, действительно, как сказал товарищ Сталин Рузвельту и Черчиллю на Тегеранской конференции, целый квартал оставим нетронутым как мемориал.

Обязательно будет мемориальный комплекс на Мамаевом кургане и другие памятные места. А напротив Мамаева кургана, на берегу Волги, будет построен большой спортивный комплекс со стадионом и плавательным бассейном. Его строительство я планировал начать в следующем году.

Генеральный план был согласован, принят и утверждён во всех необходимых инстанциях, от городского совета до Москвы. Поэтому мне было совершенно непонятно, какие там могут быть возражения.

Вид у меня был, вероятно, очень недоумевающий, потому что Валентин Григорьевич поспешил объяснить суть проблемы:

— Некоторые товарищи утверждают, что пока мы не сделаем пристройку к уже существующему зданию, само это здание использовать нельзя.

Первой моей реакцией на такое заявление была мысль, что я ослышался. Это было настолько абсурдно, что не укладывалось в голове. Поэтому я тут же уточнил:

— То есть вы хотите сказать, что через два месяца полностью заканчиваете все внутренние работы на восстановленном и расширенном здании обкома, и оно будет стоять неиспользуемое до окончания строительства пристройки? А это займёт года три, а может, и все четыре? Кто толкает такие вредительские идеи?

Валентин Григорьевич сразу же успокоился и даже заулыбался, довольный моей реакцией. Очевидно, именно такого ответа он и ожидал.

— Я тоже примерно так и сказал, — признался он. — Я бы вам и говорить не стал об этой глупости, не стоило бы отнимать ваше время. Да только эта глупая баба грозится написать заявление в НКВД. Говорит, что это мы вредители, срывающие восстановление города. А некоторые её поддерживают.

Услышав фразу про «глупую бабу, которая грозится написать в НКВД», я сразу же понял, о ком говорил Лукьяненко. Это была известная мне история.

— Она, Валентин Григорьевич, думаю, этим по-стахановски занимается сейчас. Строчит заявления но не для НКВД, а для истории своей болезни. Так что давайте спокойно работайте, не обращайте на неё внимания. А товарищи из обкома и облисполкома завтра же получат указание начать подготовку к переезду в восстановленное здание. На раз-два это не сделаешь, слишком много документов и оборудования нужно перевезти и правильно разместить. Дай бог к Новому году всех перевести.

То, что «бдительные» граждане усердно, без выходных и проходных, сигнализируют во все мыслимые инстанции Советского Союза, я отлично знал. Комиссар Воронин с малой толикой этого «творчества» нас регулярно знакомил. После памятного визита товарища Сталина несколько раз пришлось составлять странные справки и для московского начальства.

Я отлично понимал, что всё это означает для меня лично. Товарищ Хабаров и абсолютно все без исключения, кто в той или иной степени связан с ним какими-либо отношениями, находятся под бдительнейшим надзором специально обученных и подготовленных сотрудников. Любая не то что ошибка, но даже незначительная оплошность может оказаться фатальной, погубить всё дело и сломает многие жизни.

Органы правопорядка города и области в значительной мере были укомплектованы работниками, прошедшими страшное горнило Сталинградской битвы. И они, молодцы, проявляли настоящую, а не показную бдительность. На корню давили возможные экономические преступления и превентивно укорачивали некоторые особо длинные языки.

Но существовала категория так называемых «сигнализаторов», с которыми бороться было крайне сложно. Это психически больные люди, которых сейчас насчитывалось достаточно много. И это совсем неудивительно: полгода непрерывного ужаса Сталинградской битвы не могли пройти бесследно. Последствия пережитого начинали проявляться во всей своей страшной красе.

И «глупая баба, которая грозится написать в НКВД», была именно такой несчастной женщиной, повредившейся рассудком во время боёв. Она долго лечилась в госпитале, но после очень короткой ремиссии всё вернулось в ещё более тяжёлой форме. В конечном итоге органы НКВД её задержали и, быстро разобравшись, в чём дело, определили в специализированное лечебное учреждение.