Медальон лежал на бархатной подложке, тускло мерцая в свете настольной лампы. Небольшая вещица представляла собой настоящее произведение искусства. Реконструкция требовала ювелирной точности и спокойствия, которого мне сейчас так не хватало. Я достала ватный тампон, смочила его в слабом растворе нашатырного спирта и принялась аккуратно удалять слой вековой грязи и копоти с золотых завитков.

Сначала я провела деликатную очистку, снимая налет пыли и времени слой за слоем. Руки действовали машинально, пока разум метался в поисках выхода из опасной ситуации.

Есть в этом особое удовлетворение, когда наблюдаешь, как постепенно золото начинает играть первозданным блеском, освобождаясь от налета времени, а драгоценные камни сверкают, преломляя свет крошечными гранями.

Перед тем, как приступить к основной части реставрации, мне нужно было понять структуру повреждений эмали, а для этого окунуться в прошлое предмета.

Снять или нет? — замерла, глядя на кольцо-ограничитель.

Медленно стянула тонкий серебряный ободок с мизинца, ощущая, как мир вокруг становится громким и ярким. Цвета сделались более насыщенными, а звуки улицы ворвались в сознание беспорядочным гулом.

Я коснулась холодного золота кончиками пальцев, проваливаясь в давние воспоминания предмета.

Сначала пришел нежный образ женщины с печальными глазами, которая гладила этот медальон и шептала слова молитвы. Она так сильно любила своего сына, что металл до сих пор хранил ее тепло.

Но стоило мне проникнуть в более глубокие слои памяти, как нежность сменилась ужасом. Образы замелькали, как в разбитом калейдоскопе.

Детская комната, в которой стояла резная колыбелька, была погружена в полумрак. На стенах плясали тени от догорающих свечей, а над младенцем склонились двое мужчин в темных одеждах. Одного из них я узнала мгновенно — Владимир Оболенский, только выглядел он гораздо моложе.

Второго человека скрывала магическая вуаль. И все, что я запомнила о нем, негромкий голос, звенящий от скрытой силы. Судя по ночному времени суток и отсутствию в комнате других людей, отвечающих за безопасность Его Высочества, эти двое проворачивали что-то запретное.

Положив медальон на грудь младенца, незваные гости проводили темный ритуал. От мужчин к ребенку тянулись серые нити, оплетающие колыбель удушающим коконом.

Мать Павла вошла в комнату слишком поздно. Она закричала, и видение оборвалось вместе со вспышкой магии и звоном разбитого стекла.

Я отдернула руку, пытаясь справиться с рваным дыханием и унять бешеный ритм сердца. Лоб покрылся испариной, а по спине стекали холодные капельки пота.

— О боже… — прошептала, судорожно надевая кольцо обратно.

Удавка на шее внезапно сжалась, напоминая о хозяине. Я схватилась за горло, пытаясь вдохнуть.

В этот момент снизу донесся громкий стук, затем звук открывающейся двери и властный, хорошо знакомый голос.

— Александра Ивановна дома? Мне известно, что это так. Будьте добры проводить меня к ней, — распорядился тот, кого я меньше всего хотела сейчас видеть.

Я едва успела накрыть медальон куском замши, когда дверь в мастерскую распахнулась. Владимир Оболенский вошел, не дожидаясь приглашения. Он обвел комнату взглядом, подмечая малейшие детали. От него не укрылось мое взволнованное состояние, разложенные на столе инструменты и так ненадежно спрятанная реликвия.

— Вижу, вы делаете успехи, Александра, — усмехнулся он, приближаясь к столу и откидывая тряпку, прикрывающую медальон. — Не слишком ли глубоко копаете?

— Я лишь… Реставрирую… — просипела с трудом.

Канцлер щелкнул пальцами, и давление на шею мгновенно исчезло, сменившись тупой ноющей болью. Я обмякла на стуле, испытывая невольное облегчение.

— Значит, я вовремя. Решил вот проверить, как прижилась ваша новая привычка к послушанию, — Оболенский протянул руку, касаясь кончиками пальцев моей шеи. Меня мгновенно скрутило острой болью, как от удара током. — Вижу, вы еще не отучились лезть, куда не просят. Это вредно для здоровья, Александра.

— Довольно угроз, — выдохнула сквозь зубы. Превозмогая боль, вскинула голову и посмотрела чудовищу прямо в глаза. — Я выполняю ваши задания. Чего еще вы хотите?

— Не лгите мне! Я чувствую, когда кто-то касается моих старых плетений, — Оболенский наклонился над медальоном, любуясь блеском изумрудов. — Эта вещь хранит секреты, которые вам знать не положено. Советую сосредоточиться лишь на реставрации и не пытаться проникнуть в структуру магии. Иначе ваше любопытство будет иметь фатальные последствия.

— Я поняла вас, Ваша Светлость, — ответила хриплым голосом.

Оболенский зловеще усмехнулся, наслаждаясь своим превосходством. Он вытащил из внутреннего кармана очередной свиток, запечатанный черным воском. Края пергамента обгорели, а сам он выглядел довольно древним, источая легкий запах тлена и старой магии.

— Для тебя есть новое задание, Александра. Мне требуется перевод этого текста с древне-шумерского языка. От того, насколько ты будешь стараться, зависит спокойствие на наших границах.

— Но лекари запретили мне… — начала я.

— Ты ведь хочешь, чтобы господин Ермаков вернулся домой в целости? — перебил он с раздражением. — Если в Александропольской крепости случится беда, виновата в этом будешь только ты. Надеюсь, мы друг друга поняли?

— Поняли, — забрала свиток, даже без эхомагии чувствуя, как от него исходит волна мертвой энергии. — Вы шантажируете меня его жизнью?

— Ну, что ты! Всего лишь создаю условия, при которых ты будешь работать наиболее продуктивно, — канцлер небрежно пожал плечами. — В этом тексте заложены формулы стабилизации магических щитов. Или их разрушения. Все зависит от того, насколько прилежно ты будешь работать. Так и быть, учитывая твое состояние здоровья, даю на перевод три дня.

— Как вам будет угодно, — пересилив себя, процедила в ответ

— И не забудь побыстрее отреставрировать медальон князя Романова, — произнес Оболенский уже в дверях. — Павлу дорога эта вещь, как память о матери. Будет прискорбно, если она ненароком пострадает.

Дверь за канцлером захлопнулась с глухим стуком, оставляя меня в гнетущей тишине. Глядя на черный свиток, я чувствовала, как внутри все кричало от обиды и несправедливости. Оболенский дал понять, чтобы я не рассчитывала на помощь Павла, а мне пригрозил расправой над Константином, если вдруг заартачусь или откажусь работать. Его проклятая удавка — жестокий способ напомнить, кто хозяин положения.

Я подошла к окну, чтобы впустить немного свежего воздуха, и увидела, как карета канцлера отъезжает от нашего дома.

— Тварь, — прошептала, бессильно сжимая кулаки. — Ты думаешь, что победил? Нет, я так просто не сдамся. Ты получишь чертов перевод, но я снова сделаю так, чтобы ты не смог им воспользоваться.

Вернувшись к столу, посмотрела на проклятый свиток. На этот раз у нас с Туровым в запасе три дня, чтобы перевести текст, не активировав его темную суть. А еще мне придется найти способ предупредить Павла о том, что семейная реликвия — бомба замедленного действия.

— Посмотрим, кто из нас лучший, Ваша Светлость, — процедила в пустоту комнаты. — Мастер печатей или мастер правды.

В горле противно саднило и удушье никак не хотело отступать. Но я заставила себя выпрямиться и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Саша, ты белее мела, — покачал головой Савелий Кузьмич, появляясь на пороге мастерской.

Я лишь горько усмехнулась, не в состоянии рассказать о нашем разговоре с канцлером. Каждое слово застревало в горле колючим комом, поэтому я просто указала рукой на стол, где лежал медальон князя.

Туров подошел ближе, рассмотрев помимо медальона и новое задание Оболенского. Свиток говорил сам за себя. Однако нельзя было молчать о том, что я у знала о великом князе Романове.

Бросившись к столу, я достала лист бумаги, намереваясь написать правду. Но стоило вывести первые буквы, как меня скрутил очередной приступ удушья.