Павел меня ревновал?

Возможно, но я была так рада возвращению Константина, что совершенно этого не заметила. За исключением первых дней после похищения, Романов не дал ни единого повода думать, будто между нами что-то возможно. И при этом был невероятно предупредителен и заботлив, что говорило об особенном ко мне отношении.

Сборы в Канцелярию заняли не более часа. Я переоделась в строгое серое платье, а Миланья переплела мои волосы, скрепив их шпильками на затылке.

— Вы выглядите очень серьезной барышней, — заметила служанка.

— Так и должно быть, — улыбнулась, — ведь я не на прогулку отправляюсь.

В сопровождении Павла в здание Тайной канцелярии нас пропустили без задержек. Миновав множество постов и унылых коридоров, мы оказались в гранитной палате. Ушаков уже ждал нас, склонившись над столом, заваленным обломками металла, оружием и предметами быта.

Но я даже не взглянула на сурового князя, прикипев взглядом к мужчине, замершему в тени колонны.

— Доброго дня, Александра Ивановна, — официальным тоном поздоровался Константин.

Я замерла, рассматривая каждую черточку его усталого облика. Осунувшееся лицо, жесткий взгляд хищника, побывавшего на краю смерти, пыльный мундир, который он не успел сменить, отправившись на доклад прямо с дороги.

Левая рука Ермакова была туго забинтована и висела на перевязи, а на щеке темнел свежий шрам, уходящий под воротник.

— Константин… Вы ранены? — подалась ему навстречу и запнулась, наткнувшись на его холодный взгляд.

— Ничего страшного — служба, — он коротко кивнул и с легкой усмешкой посмотрел на Павла, придерживающего меня под локоть. — Вижу, вы тоже времени зря не теряли.

От его взгляда не ускользнул вид моего дорогого платья, жемчуг в ушах и покровительственная поддержка великого князя.

Неужели он подумал, что я продала свободу в обмен на дворцовую роскошь?

— Не стоит делать поспешных выводов, Константин, — добавил Павел, чувствуя мое напряжение.

— Я делаю выводы исключительно на основе фактов, Ваше Высочество, — жестко ответил Ермаков.

Ушаков кашлянул, призывая нас к порядку.

— Александра Ивановна, я вызвал вас по делу, — указал на тяжелый перстень, почерневший от времени. — Нам крайне важно узнать нужно, кто именно передал этот знак главе мятежников.

Я подошла к столу, чувствуя на себе пронизывающий взгляд Константина. Он тоже приблизился, оперевшись на край здоровой рукой. Едва я сняла кольцо, как мир привычно взорвался красками и звуками, а удавка на шее затянулась, реагируя на присутствие Ермакова. Оболенский настоятельно рекомендовал держаться от него подальше.

Но я не могла оставаться в неведении. Пусть это было сто раз неправильно, но, прежде чем коснуться перстня, я дотронулась до руки Константина.

Контакт получился мгновенным. Меня накрыло обжигающей болью в плече, яростью боя в темных коридорах крепости и невыносимой, тоскливой горечью. Он видел меня в своих снах, рвался обратно в Петербург, боясь, что опоздает, а теперь чувствовал себя преданным.

— Не трогайте меня, — прошипел Ермаков, отдергивая руку.

— Простите, — зажмурилась на миг, впитывая его боль, после чего коснулась холодного металла артефакта.

Память, заключенная в перстне, показала темную комнату, освещенную неровным светом свечи, и мужчину в дорогом сюртуке. Лицо заговорщика было скрыто черной тканевой маской, но я бы узнала этого человека в любом обличье.

Удавка моментально сдавила горло с такой силой, что я с глухим стоном осела на пол. Кашель раздирал грудь, я силилась сказать хоть слово, но ничего не могла сделать.

— Саша! — Павел бросился ко мне, подхватывая на руки.

Ермаков тоже дернулся. Даже сквозь пелену слез и тумана я разглядела прежнего Костю, готового меня защищать до последнего вздоха.

— Откат? — обыденно уточнил Ушаков.

— Слишком… Сильная защита… На предмете, — просипела, когда смогла наконец вздохнуть. — Дайте альбом. Пожалуйста…

Ушаков распорядился, и мне тут же подали чистые листы и карандаш. Павел усадил меня на кресло и принес воды, чтобы промочить горло.

Мои пальцы сами заскользили по бумаге, рисуя человека в маске. Это канцлер направлял мятежников в крепость! Он манипулировал людскими жизнями, заключая союзы с врагами империи.

— Что вы делаете? — Константин подошел ближе, рассматривая набросок. — Не понимаю… Почему нельзя просто рассказать?

Следующим наброском я изобразила себя с удавкой на шее, которую держал в руках Оболенский.

— Он наложил печать молчания, — пояснил Павел. — Даже мысль о том, чтобы выдать его тайны вызывают у госпожи Савельевой приступы удушья.

Я кивнула и посмотрела на Ермакова, пытаясь передать все свое отчаяние взглядом.

— Почему вы не избавите Александру от печати? — он развернулся и вопросительно посмотрел на главу Тайной канцелярии.

— Увы, печать может снять только тот человек, который ее наложил, — угрюмо ответил князь. — Мы пытались, и едва не убили девушку.

— Полагаю, мы узнали, что хотели, — Павел помог мне подняться. — Александре необходимо отдохнуть. Я отвезу ее во дворец.

На выходе из гранитной палаты я обернулась, столкнувшись взглядом с Ермаковым. Он стоял неподвижно, прижав раненую руку к груди, а во взгляде застыло такое разочарование и жалость, что у меня сердце зашлось от обиды и недопонимания. Так хотелось броситься к нему, рассказать всю правду, содрать проклятую удавку с шеи, но я не могла. Мне следовало доиграть свою роль до конца.

После встречи с Костей жить в золоченой клетке стало еще невыносимее. Каждое утро начиналось с уроков Оболенского, его холодного взгляда и ментальных щупалец, впивающихся в мой разум. А вечер заканчивался фальшивыми улыбками придворных дам, за которыми скрывалась ядовитая зависть.

В какой-то момент я стала задыхаться просто от того, что меня окружали золоченые стены клетки. Мне жизненно необходимо было вырваться отсюда хотя бы на пару часов, ощутить, что я все еще Саша Савельева, а не ценный экспонат императорской коллекции.

Единственный человек, который мог подарить глоток свободы, это императрица Софья. Я подошла к ней в оранжерее, где она любовалась цветением азалий, вдыхая теплый и влажный воздух особого климата, созданного погодными магами.

— Ваше Величество, позвольте мне навестить дядю, — попросила я, приседая в глубоком реверансе. — Савелий Кузьмич остался совсем один. Мое сердце не на месте от тревоги за него.

— Вы так преданны своей семье, Александра, — Софья Андреевна отложила веер и посмотрела на меня с легкой грустью. — Но в городе сейчас небезопасно. Господин Ушаков утверждает, что османские шпионы все еще ищут возможность похитить вас.

Я поникла, понимая, что меня никуда не выпустят.

— Простите, что побеспокоила, Ваше Величество, — развернулась, собираясь уходить.

— Саша, подождите! — настиг меня мягкий голос императрицы. — Я понимаю вашу тоску по дому. Так и быть, разрешу вам эту поездку, но только в сопровождении усиленной охраны и Павла Алексеевича.

— Благодарю! — просияла такой радостью, что Софья невольно улыбнулась.

— Как мало иной раз человеку нужно для счастья, — произнесла она с грустью. — Идите уже, готовьтесь. Завтра утром после занятий с Владимиром Андревичем и отправитесь.

Я от души поблагодарила Ее Величество, чувствуя, как внутри расцветает маленькая надежда. Остаток вечера провела как на иголках, а утром даже на привычную колкость Оболенского не обратила внимания. А он особенно придирался, недовольный моей рассеянностью.

Для поездки мне выделили целый экипаж с императорскими гербами и конвой из гвардейцев. Но главный охранник сидел внутри, наблюдая за мной задумчивым взглядом.

Я же, отдернув шторку, вглядывалась в знакомые фасады домов, мелькающих в окошке, жилые кварталы и спешащих по делам горожан. Глядя на их обыденную жизнь, невольно завидовала их мелким заботам и возможности жить так, как им вздумается. Мне же за каждый вздох приходилось платить двойную цену.