Для Ратцингера это была победа: «торможение Иоанном XXIII гегемонистских тенденций курии» давало надежды на будущее. Тем не менее, будущий папа испытывал некоторую неловкость, поскольку в действительности «документ Ранера-Ратцингера» мало отражал его собственные суждения. Его размышления перекликались с размышлениями Ранера, который, по словам Ратцингера, слишком просто отделялся от отцов Церкви и перемещался «на другую планету». Но на тот момент этот дуэт был весьма эффективен и даже убедителен. Данный эпизод закрепил за Ратцингером репутацию блестящего и открытого реформатора…

После завершения 8 декабря первой сессии, работавшие в тени отцов Собора три сотни «экспертов», особенно немецкие и французские богословы, продемонстрировали всю важность своей роли. Среди них было огромное количество «римлян», зачастую близких к курии: работавшие на ту или иную ватиканскую администрацию специалисты канонического права, прикрепленные к тому или иному римскому институту исследователи и преподаватели, духовники всевозможных конгрегаций, орденов и движений. Были также и два-три десятка интеллектуалов, преподававших богословие, историю Церкви и каноническое право во Франции (Конгар, Любак, Даниелу), Германии (Ратцингер, Кюнг, Йедин, Хэринг), Бельгии (Шиллебикс, Филипс, Тиле), Швейцарии (Ранер) и Австрии (Юнгман). Все они не отличались особенным уважением к куриальным институтам, гневно обрушивавшимся на них в пятидесятые годы. Начиная с первой же сессии, они отвергли все требования секретности, став любимчиками журналистов. Их личные записи, статьи, интриги и споры сразу же стали влиять на соборный процесс. Их иногда называли соборными «поварами» или «ткачами».

Молодой Ратцингер, который уже был знаком с некоторыми своими соотечественниками, такими как Хуберт Йедин, Отто Семмелрот, Эдуард Стакмейер и Бернард Хэринг (в общей сложности около пятнадцати немецких экспертов), довольно быстро сошелся с французами, особенно со сторонниками «нового богословия», которые на протяжении нескольких лет в специализированных журналах активно предлагали размышления о Церкви и вере, далекие от ограничений и юридически-догматических положений римской курии. Будущий Бенедикт XVI не однократно впоследствии благодарил Собор за то, что он позволил ему познакомиться со всеми этими людьми (особенно он выделял Даниелу, Любака, Конгара и Филипса), многие из которых стали его настоящими друзьями.

Все эти разнообразные заседания, конференции, сеансы (которые нужно было переводить на латинский язык, печатать, корректировать и размножать) заставляли Ратцин-гера и его коллег бегать из одного конца Рима в другой, из самых престижных институтов в самые многолюдные кафе, даря им приподнятое настроение и энергию. Если мы прочтем многочисленные свидетельства об этих сумасшедших неделях, оставленные в «Дневниках» Ива Конгара и «Заметках» отца Любака, мы увидим, насколько важен был Собор для жизни и карьеры целого поколения мужей Церкви. Поколения немецкого богослова Йозефа Ратцингера (35 лет), советника французского епископата Роже Этше-гаре (40 лет), секретаря курии Поля Пупарда (32 года), а также польского епископа Кароля Войтылы (42 года). Всем им было уготовано блестящее будущее.

Самые горячие участники соборных прений в ожидании открытия второй сессии Собора 29 сентября 1963 года, встречались на нескольких неформальных рабочих совещаниях (Майнц, Мюнхен и т. д.). В это время у руля Церкви встал Павел VI, бывший кардинал Монтини, сменивший на своем посту Иоанна XXIII. Он был знаком со всей компанией этих Ратцингеров, Кюнгов, Даниелу, Конгаров и Ранеров. Он знал их крайности, знал их талант и полезность. К молодому советнику кардинала Фрингса, преподававшему отныне в университете Мюнстера, новый папа испытывал подлинное уважение, не подозревая, конечно же, что в 1977 году этот советник станет кардиналом.

На протяжении второй соборной сессии у Йозефа Ратцингера было достаточно случаев для открытого выступления на стороне преобразований, что превосходило его простую роль советника кардинала архиепископа Кёльна.

Все началось с назначения коллегиальности в будущем церковном управлении. Этот вопрос I Ватиканский собор в 1870 году решил в пользу власти папы, провозглашенного «непогрешимым», и в ущерб епископам. Прения были бурными, обсуждения жесткими. Ратцингер ратовал за то, чтобы за епископами признали автономную власть, унаследованную ими от апостольской «коллегии», внутри которой папа как преемник Петра исполнял бы определенную функцию.

В проповедуемом же епископами Южной Америки возрождении дьяконской должности Ратцингер видел настоящую ответственность для тех «полусвященников», для которых не существовало целибата и которые зачастую были активнее и подвижнее представителей духовенства. Дьяконы были незаменимы в миссионерских странах в плане углубления и укрепления начатой священниками духовной практики. Зачем было отказывать им в этой роли? «Тайнодействующая, часто близкая к магии рутина христианства вызывает страх», — писал он.

На экуменическом поле боя Ратцингер, как и многие богословы северной Европы, был в первых рядах. Новоиспеченный, возглавляемый немецким кардиналом Беа «Секретариат христианского единства» являлся в его глазах стоящим вкладом в будущее. Однако и он, и его коллеги отмечали, что патрон Конгрегации Священной Канцелярии и глава соборных консерваторов кардинал Оттавиани беспрестанно уводил этот новый организм в сторону вплоть до игнорирования и унижения его председателя. Ратцингер искренне считал, что католическая Церковь должна оставить свое самодовольство, признать вину за прошлые ошибки и открыться навстречу всем своим «отделенным братьям», православным и протестантам, которых она продолжала называть «еретиками» и «раскольниками».

Когда кардинал Оттавиани представил схему о духовном влиянии Церкви, Ратцингер посоветовал Фрингсу «включить в нее небольшой параграф, гласивший, что папа не может пользоваться своими правами по собственному усмотрению». В Германии католические богословы ежедневно соприкасались со своими лютеранскими братьями. Они знали, что последние особенно настойчиво оспаривали «главенство» папы и что именно этим главенством первый ватиканский Собор сильно раздражал протестантов. Привнесение бемоля во власть папы «было бы, — уточнял Ратцингер, — с благодарностью воспринято всем христианским миром»…

Другое его вмешательство обретает смысл при знакомстве с дальнейшей карьерой Йозефа Ратцингера. 8 декабря 1963 года при полном зале кардинал Фрингс неожиданно потребовал реформирования Конгрегации Священной Канцелярии, «процедура которой в большинстве случаев больше не соответствовала своему времени, вредила Церкви и становилась для многих поводом для возмущений!». Внутри Церкви должны царить «свобода» и «уважение», заявил Фрингс своим слабым голосом, читая подготовленный Ратцингером текст. Последний несколькими неделями ранее был шокирован тем, что Конгрегация потребовала изъять из римских книжных магазинов книгу его друга Ганса Кюнга «Kirche im Konzil». Своим неожиданным обвинением архиепископ Кёльна тут же вызвал гнев старого кардинала Оттавиани:

— Ego altissime protestor! (Я отчаянно протестую.) Оттавиани мог протестовать сколько угодно, своим подчеркнутым неприятием критики он лишь навлек на себя большее недоверие со стороны епископов. Благодаря этому Павел VI смог беспрепятственно поручить кардиналу Фрингсу подготовку доклада о возможной реформе нелюбимого всеми учреждения. Этот доклад Фрингс поручил, разумеется, Ратцингеру. Делая все для того, чтобы Священная Конгрегация Священной Канцелярии, бывшая Священная Конгрегация Римской и Вселенской Инквизиции, стала Конгрегацией Доктрины Веры, Ратцингер не предполагал, что однажды он сам ее и возглавит!

До самого конца Собора, завершившегося 8 декабря 1965 года, Ратцингер изучал, составлял, подготавливал, переводил, резюмировал, убеждал, спорил, работая зачастую над двумя или тремя схемами одновременно. Он призывал к обновлениям и открытости в миссионерской иерархии и отношениях с евреями. По словам свидетелей, в глубине он мог быть «жестким» и «резким», но никогда при этом не отступал от своей скромности и сдержанности. Все, кто работал с Ратцингером, подчеркивали в своих воспоминаниях высокое мастерство его пера, владение сложными темами, а с легкой руки того или другого хроникера нередко можно было услышать возглас Даниелу либо Конгара: