Все знали, что Эудженио Пачелли, выборы которого в 1939 году были восторженно встречены практически всеми европейскими государствами, за исключением гитлеровской Германии, старался изо всех сил предотвратить Вторую мировую войну, делал все, чтобы разубедить Италию режима Муссолини в следовании военному безумию Рейха, и даже тайно поддержал весной 1940 года план по свержению Гитлера. И, хотя потом папа стремился сохранить нейтралитет Святого Престола, это не помешало американцам и англичанам — что подтверждают все дипломатические источники — относиться к нему как тайному, влиятельному и верному союзнику.

В Риме еще свежи были в памяти горожан картины, когда перед отменой тревоги папа Пачелли выходил на улицу, чтобы ободрить жителей квартала Сан Лоренцо после союзнических бомбардировок 19 июля 1943 года. В архивах агентства Хавас, будущего АФП, содержится рассказ французского журналиста Макса Бержера, пафосно описывавшего папу «в запачканной кровью сутане», благословлявшего мертвых и умирающих…

Римляне помнили и о бесчисленных и настойчивых хлопотах Пия XII в мае и июне 1944 года, направленных на то, чтобы Рим был объявлен «открытым городом», что дало ему возможность избежать трагических разрушений. В августе после освобождения на площадь Святого Петра устремилось великое множество людей, чтобы воздать папе честь и хвалу. Как для верующих, так и для неверующих папа был defensor civitatis, спаситель города.

И, наконец, все знали, что Пий XII спас тысячи евреев, укрывая их в церквях, монастырях и даже ватиканской библиотеке и своей собственной резиденции в Кастель Ган-дольфо. Великий раввин Рима Израэль Золли и его семья также были обязаны жизнью приютившему их Ватикану. Раввин принял католичество и окрестил своего сына «Эудженио» по имени спасшего его папы. У его преемника великого римского раввина Элио Таффа не нашлось достаточно теплых слов для почтения умершего понтифика: «Евреи всегда будут помнить о том, что по приказу папы сделала для них Католическая Церковь во время расовых репрессий…»

Среди многочисленных соболезнований фигурировала знаменитая телеграмма министра иностранных дел Израиля Голды Меир:

В тяжелое время войн и распрей Пий XII поддерживал самые возвышенные идеалы мира и взаимопонимания.

Когда на протяжении десяти лет нацистского террора наш народ испытывал ужасные страдания, папа возвысил свой голос в пользу мучеников. Нашу эпоху обогатил этот голос, который среди всей суматохи обыденного конфликта провозглашал фундаментальные моральные истины. Мы оплакиваем великого служителя мира.

Никто не забыл и впечатляющего концерта, который 26 мая 1955 года дал в Риме израильский филармонический оркестр, состоящий из 95 еврейских музыкантов из 14 стран мира под управлением Пауля Клетцки «в знак признательности и благодарности за огромный вклад Его Святейшества в дело спасения огромного числа евреев во время Второй мировой войны».

Берлин, 20 февраля 1963 года. В театре Курфюрстен-дамм, западной копии расположенной по ту сторону Стены мифического Вольксбюне, около восьмисот зрителей собрались на «премьеру» пьесы молодого 31-летнего немецкого автора протестантского вероисповедания некоего Рольфа Хоххута, который был обязан этой постановкой «выдающейся личности» берлинского театра Эрвину Пискатору, открывшему некогда всему миру имя Бертольта Брехта. Пьеса называлась Der Stellvertreter («Наместник»).

В ней рассказывалось, как один молодой и блестящий иезуит по имени Рикардо Фонтана, узнавший от раскаявшегося лейтенанта СС Курта Герштайна о существовании лагерей смерти, попытался убедить папу Пия XII выразить протест Гитлеру по поводу депортации римских евреев в 1943 году. Потерпев неудачу, молодой священник добровольно сел в поезд с депортированными и в знак солидарности с жертвами Холокоста отправился в Освенцим. И все это на фоне тревожных выяснений политической и моральной ответственности немцев (нацистов, военных, буржуа и католиков) за уничтожение евреев на европейском континенте.

Книга Хоххута, появившаяся в магазинах одновременно с пьесой, произвела впечатление. Она отличалась сильным словом, точным описанием, колоритными персонажами, являя в своей совокупности интеллектуальное и драматическое богатство. Неудивительно, что, когда весной 1962 года издатель Ледиг-Ровольт дал прочитать книгу новому художественному руководителю Берлинского Свободного Народного театра Эрвину Пискатору, старый режиссер тут же решил поставить ее на сцене. Он нашел данное сочинение «неизбитым, стимулирующим, крупным и необходимым». Приверженец воинствующего, даже революционного театра, вечный марксист и активный антиклерикал Пискатор видел в новом произведении «пьесу для эпического и политического театра», «полную» пьесу для «полного» театра, а также возможность вернуть себе немного былой славы.

Однако смелое построение этой длинной театральной драмы, расцвеченной непривычными утомительными «историческими пояснениями» наталкивалось на техническую проблему: во-первых, продолжительность пьесы не позволяла ставить ее целиком, а во-вторых, некоторые декорации были попросту непригодны для сцены. Такая пьеса становилась непостановочной, и единственным выходом из сложившейся ситуации стали значительные сокращения, ставившие под угрозу авторский замысел. Но Пискатор хватил через край: из 212 страниц текста он оставил только 90, а 47 персонажей сократил на целых 30 человек! И вот что из этого вышло: широко «перешагнувшее через образ папы» произведение превратилось в «адаптированную» пьесу, смело сведенную к ядовитому шаржу на Пия XII. А это уже не входило в планы Хоххута.

Тем не менее, на следующий день после премьеры лондонская газета Times посвятила пьесе хвалебную статью знаменитого британского критика Оссии Триллинга, восторгавшегося обвинениями в адрес Пия XII. Пьеса молодого Хоххута, хотел он того или нет, превратилась в грандиозную критику роли Пия XII в деле Холокоста. Именно этого и стремился достичь Пискатор. Этот старый берлинский «анархист» прежде всего стремился раскритиковать буржуазию и папство, подвергнув их несмываемому позору.

В своей статье Оссия Триллинг перевел название пьесы на английский язык как The Vicar. Именно этот перевод и стал причиной возникновения французской версии «Викарий». Нелишне будет уточнить, что немецкое слово Stellvertreter переводится дословно не как «викарий» (человек, имеющий церковный сан, что соответствует немецкому Vikar), а, скорее, как «представитель», «заместитель», «помощник», «наместник». Такую трактовку привела спустя несколько месяцев Royal Shakespeare Company (Королевский Шекспировский театр), дав своей версии более созвучное с оригиналом название: The Représentative (представитель). В понимании автора каждый человек — немец, епископ, солдат, промышленник — становится «наместником» и «заместителем» другого, если речь заходит о перекладывании на этого другого своей ответственности за Холокост. В этом случае перевод Stellvertreter как «наместник» оставлял только одного виновника — папу как «наместника Христа» на земле…

Сам Рольф Хоххут тремя неделями позже во время встречи в Париже с журналистами, объяснил, что «Пий XII представлял собой нашу общую вину». «Глядя на не занявшего определенную позицию наместника Христа, — добавил он, — каждый зритель должен поразмыслить над своей собственной виновностью. Каждый должен спросить себя: где был я? Какую долю ответственности понес за все эти события лично я?» Это были полезные уточнения, но несвоевременные: сразу после постановки, пьеса перестала принадлежать своему автору…

«Наместник» имел настолько оглушительный успех, что свою первую полосу журнал Der Spiegel полностью посвятил Хоххуту. Пьеса была донельзя актуальна, поскольку в декабре 1963 года во Франкфурте открылся процесс по делу ответственных за Аушвиц (Освенцим), на протяжении нескольких месяцев будораживший старые немецкие раны. Но особенный поток восторженных отзывов хлынул от левых представителей западного мира (начиная, разумеется, с немцев Генриха Бёлля и Гюнтера Грасса), увлеченных началом процесса в отношении главы Католической Церкви. Newsweek назвал пьесу «самой большой сенсацией» Берлина. Life заговорил о «самом спорном произведении поколения». New York Times[57] описывал ее как «творение, вызвавшее самую большую сенсацию на европейских послевоенных сценах».