С этими словами он протянул свою правую руку.

— Он пожмет ее, — сказала Фауста с улыбкой.

— Дозвольте мне, сударыня, быть лучшего мнения о человеке, который, возможно, завтра станет королем Франции, — сказал Пардальян спокойно. — Господин де Гиз не может пожать руку, которая касалась его лица…

Фауста испытала такое волнение, какого прежде ей испытывать не доводилось.

— Так это вы… — прошептала она. — Вы дали пощечину герцогу де Гизу!

— При обстоятельствах, о которых он сам поведает вам, если вы его об этом попросите. Он вам скажет, что он, герцог Лотарингский, высокородный сеньор, первый в королевстве после принцев крови и, возможно, даже выше их, не колеблясь, проник с многочисленным отрядом в дом старика, беззащитного, израненного, умирающего. Он вам признается, что у него, Генриха I Лотарингского, хватило мужества убить этого несчастного прямо в постели. Он вам скажет, что, отринув великодушие, он выбросил в окно окровавленный труп адмирала Колиньи. Наконец, он вам скажет, что на бледное чело покойного он, благородный рыцарь, поставил свою ногу; грязная победа, сударыня! И пощечина, нанесенная вот этой рукой, не была слишком высокой платой за его злодеяние!

— Герцог защищал дело Церкви! — глухо сказала Фауста.

— Какой Церкви, сударыня? Их по меньшей мере две…

Пардальян произнес эти слова с тихой насмешкой. Но Фауста вдруг побледнела.

— Как вы узнали, что есть две Церкви? — спросила она столь суровым голосом, что трудно было поверить, что он исходит из этих нежных уст.

— Две Церкви! — прошептал ошеломленный Пардальян. — О чем это она?

«А вдруг это шпион!» — думала Фауста.

«А вдруг эта женщина тайный руководитель Священной Лиги, — говорил себе шевалье. — А Гиз всего лишь орудие в ее руках! Лига — новая, вторая Церковь!.. Этот великолепный дворец, трон, увенчанный тиарой… символические ключи святого Петра на обивке… Невероятно, но это же действительно… папский дворец! Другой папа, помимо Сикста V!.. Папа, живущий в Париже! Да нет же, не может быть, вздор!»

Они всматривались друг в друга, как противники перед сражением. Фауста быстро приняла решение. В ее глазах Пардальян был бродягой, готовым служить тому, кто больше заплатит, но бродягой отважным, способным на замечательные подвиги. Его следовало купить любой ценой.

— Шевалье, — вдруг заговорила Фауста, — если вы не хотите служить господину Гизу, вы, возможно, не откажетесь служить другому господину?

— Это зависит от хозяина, сударыня, — сказал Пардальян с самым простодушным видом. — Кто я такой? Человек, который ищет развлечений, которому скучно в жизни… Я признаю: в том, что мне скучно, есть и моя вина. Я всегда думал о людях лучше, чем они того заслуживали. Если бы мне встретился рыцарь с неукротимым сердцем и великими помыслами, который попросил бы моей помощи, чтобы переделать мир! Да, это меня развлекло бы. Должен признаться, многие люди издали казались мне великими. Но с ними случалась забавная штука, сударыня… По мере моего приближения они начинали уменьшаться, а когда, наконец, я подходил совсем близко и поднимал на них свой взволнованный взор, я их не видел больше! Сударыня, я смотрел слишком высоко, а мне следовало опустить глаза. Что ж, сударыня, господин, о котором вы мне сказали, — тот ли это человек, которого ждет мир?

Пардальян говорил спокойно и уверенно. Его благородное и ироничное лицо, его непринужденные манеры изумляли и очаровывали.

Фауста слушала и смотрела на него. И когда он умолк, она неожиданно для себя вновь почувствовала странное волнение.

«Я волнуюсь! Святые небеса! Дева Фауста не будет знаться с мужчиной, способным смутить ее душу!»

Однако нужно было продолжать разговор.

— Господин, о котором я вам говорила, — произнесла она, сохраняя величественную холодность, — мечтал о том, о чем мечтали вы, шевалье…

— Право, сударыня, я был бы рад познакомиться с таким человеком!

— Он перед вами! — сказала Фауста.

— Вы, сударыня?!.

— Я! Я, шевалье, давно ищу людей честолюбивых, способных на великие свершения. Хотите стать одним из них? Я угадываю в вас величие души и необыкновенную силу ума — то, что позволяет властвовать над толпой… Если бы я могла, шевалье, открыть вам свои мысли!.. Почему я решила говорить с вами, ведь я вас совсем не знаю?.. Трудно сказать… но я думаю, что вы тот, кто мне нужен!

«Горе мне! — подумал Пардальян. — Меня здесь жалуют! А я хочу мирно жить своей скромной жизнью.»

— Знайте же! — продолжала Фауста. — Знайте мою мечту! Знайте, что епископы и кардиналы, объединенные в тайный конклав, избрали меня, чтобы вести Церковь к ее высшему предназначению! Знайте, что я тверда. Принцам, которые предлагали мне все, что имели, я отвечала, что стану…

Она запнулась, поднесла руку ко лбу и пробормотала:

— О Боже! Так забыться из-за какого-то бродяги! Как! Я, повелевавшая королями Франции, чувствую себя смущенной перед этим искателем приключений!.. Несчастная! Что я тут наговорила?! Надо остановиться…

Но Пардальян все уже понял! Завеса тайны, окутывавшая этот дом, приподнялась…

— Так это правда — прошептал он. — Это действительно Ватикан в Париже!.. А трон, что я заметил, если он предназначен не для папы, тогда для кого же? Для папессы?

Папесса!

Пардальян вздрогнул. Женщина!.. Да, женщина, занявшая место рядом с Сикстом V! Женщина, воздвигшая трон рядом с троном неумолимого и жестокого старика! Это чудовищное предположение было столь невероятным, что Пардальян, содрогнувшись, почти вслух сказал:

— Невозможно!..

— Он меня разгадал! — прошептала про себя Фауста. — Либо я сделаю его своим слугой… либо он не выйдет живым из этого дворца!..

Волнение Пардальяна вскоре прошло. Он смотрел на странную принцессу скорее с любопытством, чем со страхом или благоговением.

— Сударыня, — сказал он, — раз уж вы начали объяснять мне вашу мысль, то соблаговолите закончить… Я понял, что вы прибыли во Францию для дела, которое мне неизвестно, но которое должно быть необыкновенным…

— Вы видели, — сказала Фауста, вновь овладев собой, — начало этого дела… Генрих де Валуа пал от первого нашего удара… Он бежал… Трон Франции свободен… Шевалье, что вы думаете о Генрихе III?

— Я, сударыня? Я ничего о нем не думаю, кроме того, что он бежал, как вы изволили заметить.

— Да… Но есть ли у вас какие-либо основания быть ему преданным?.. Говорите откровенно…

— Я был мало знаком с королем, сударыня. Я видел его два или три раза, когда он еще назывался герцогом Анжуйским, и, должен признать, я не испытываю к нему особого уважения…

Лицо Фаусты просветлело.

— Хорошо, — произнесла она. — Теперь, забыв прошлые обиды, скажите мне, что вы думаете о Генрихе де Гизе?

— Я думаю, — прямо сказал Пардальян, — что он достоин взойти на французский трон… Так, во всяком случае, полагают парижане…

— Да! — сказала Фауста. — Он богато одарен природой, у него есть и сила души, и смелость, и благородство мысли, и врожденная отвага. Он совершит великие дела!..

— Боже мой, сударыня, — сказал Пардальян с насмешливой улыбкой, — мне кажется, вы хотите знать мое мнение о том, станет ли Генрих де Гиз королем, достойным своего замечательного окружения?

— Именно об этом я вас и спрашиваю. Я ручаюсь, что смогу заставить завтрашнего короля Франции забыть оскорбления, нанесенные когда-то герцогу де Гизу…

— Тысяча извинений, сударыня! — сказал Пардальян с поклоном. — Напротив, я надеюсь, что Гиз их вспомнит. Что касается моего мнения, могу сказать вам откровенно: я считаю, что для французского трона будет лучше, если он вообще останется без короля. Если же совершенно необходимо, чтобы в этой стране кто-то продолжал собирать налоги — увлекательное занятие, я согласен, — то по крайней мере этот «кто-то» должен быть любезен, красив и, прежде всего, великодушен…

— Не правда ли, это портрет Генриха де Гиза? — сказала Фауста, пристально глядя на своего собеседника.