— Не понимаю.

— Это была одна из банок, которыми я пытался скрыть ее очертания под брезентом. Должно быть, она зацепилась за ее юбку, вырвала эту нитку. Я не видел этого, когда забрасывал банку обратно в багажник.

— И они могут доказать, что нитка из ее юбки?

— Уверен, что смогут. У них есть способы.

Мы умолкли, потому что кто-то, тяжело ступая, прошел по коридору мимо ее двери. Потом Тони задала еще несколько вопросов. Наконец, охваченная беспокойством, встала, прошлась по комнате, рассеянно трогая вещи. Через несколько минут села на кровать рядом со мной, наморщила лоб, посмотрела на меня и попыталась улыбнуться, но вдруг вспыхнула и отвела глаза. Румянец, заливший ее щеки, подчеркнул странность нашей ситуации.

Я тоже встал и, глядя на нее сверху вниз, спросил:

— А теперь — как вы считаете — мне нужно пойти сдаться?

— Не знаю... не знаю.

— Пока ищут меня, они не будут искать того, кто это сделал на самом деле.

— Возможно. Но вот станут ли искать после того, как заполучат вас?

— Сомневаюсь.

— Кто же убил ее, Клинт?

— Не знаю.

— Мистер Рэймонд?

— Я так не думаю. Под его мальчишеским добродушием таится слишком много холодности и расчетливости. Он не стал бы совершать такой глупости. Да и с чего бы ему ее убивать? Додд был совершенно уверен, что время от времени она будет запрыгивать к нему в постель.

— Все это так... гадко, — проговорила Тони, вновь поднимая на меня глаза.

— Именно так.

— Клинт, по-моему, вам не следует сдаваться. Пока.

— Тогда что мне делать?

Она покраснела еще сильнее.

— Сегодня вы можете остаться здесь. Завтра я попробую выяснить, насколько... насколько они уверены. Тем или иным образом. Если они не уверены до конца, тогда вам следует сдаться. Если уже не сомневаются в вашей виновности, тогда вам нужно уехать. Я смогу вас как-нибудь переправить. Думаю, что смогу.

Возможно, дело было в том, как она это сказала. Или в том, как на меня посмотрела. Или просто множество мимоходом подмеченных деталей наконец суммировались в моем сознании и дали этот поразительный результат. Так или иначе, но именно в тот момент это и случилось со мной. Как, если верить книгам, должно случиться с каждым.

Вроде вот только что она была красивой девушкой со светлой головой, хорошим вкусом и хорошим профессиональным уровнем, гораздо выше среднего. И вдруг стала Тони Макрей. Не времяпрепровождением, не хобби, не объектом на сегодняшнюю ночь, а Тони. Частью моей жизни. Большей частью моей жизни. Всей моей жизнью.

Оказывается, любовь приходит не крадучись. Она врывается внезапно. Это какая-то необыкновенная точка на пути. Вы попадаете туда, поворачиваете на сорок пять градусов вправо и идете дорогой, которой никогда прежде не видели.

Совершенно неожиданно Тони Макрей стала для меня такой же необходимой, как легкие, ноги и кровь. По-другому никак не скажешь.

Я стоял там и смотрел на нее. Тони была чудом. Губы, ноги, глаза, грудь — все чудо, все драгоценность.

Она все еще заливалась краской.

— Только из того, что вы можете здесь остаться, не следует...

— Я знаю.

— Знаете? Что вы имеете в виду?

— Просто вот так, внезапно, я вдруг стал понимать, что вы хотите сказать прежде, чем вы это скажите. Мы могли бы беседовать без слов. У вас чудесные глаза.

— Слишком громко! — прошептала она.

— Простите. — Я сел на корточки, так, чтобы иметь возможность заглянуть в ее лицо. Взял ее руку. Она попыталась убрать ее, но потом оставила в моей ладони, никак не реагируя.

— Тони, — сказал я. — Тони!

— Слишком громко!

— Послушайте, ничего не изменится, если вы запрете меня в вашей ванной. Или если я посплю под кроватью. Одна ночь ничего не значит. Нам еще предстоит их десять тысяч.

— Вы рехнулись?

— У нас уже не получится не пожениться.

— У нас не получится... что?

— В любом случае это уже свершившийся факт. Осталось поставить штампы в бумагах, Тони, Тони!

Она отдернула руку:

— Это не смешно, мистер Сьюэлл.

— Знаю, что не смешно. Тони, я не с того начал. У меня мысли путаются. Давайте начнем так, как это заведено. Я люблю вас.

— Ну да, конечно, — произнесла она с сомнением.

— Это произошло внезапно. Просто вы сидели там, совершеннейшее чудо с головы до ног, и это пришло ко мне, как снег на голову.

— Все просто потому, что...

Я качнулся назад на каблуках.

— Просто потому, что я собираюсь здесь остаться? Это такая беспроигрышная фраза! Я говорю это всем девушкам, которые прячут меня от копов. У вас нет огня, над которым я мог бы подержать руку? Тони, я вырос из того возраста, когда божатся и сплевывают. Наверное, единственный способ, которым я могу продемонстрировать мою искренность, — это отправиться восвояси. Испеките мне пирожок и принесите его в темницу. Они не смогут казнить Сьюэлла на электрическом стуле, потому что прежде он должен жениться — у меня вдруг появилась уверенность, что даже Круслов меня любит.

Я отпер дверь, открыл ее и двинулся по коридору. Тони схватила меня за руку с поразительной силой и рывком развернула назад. Ее лицо было белым как мел. Она затащила меня обратно в комнату, заперла дверь, привалилась к ней и закрыла глаза. На ее лицо стал постепенно возвращаться румянец. Наконец Тони открыла глаза и посмотрела на меня. И так смотрела, не отводя глаз, долгое время. Я тоже глядел на нее. Глядел до тех пор, пока комната не растворилась и не осталось ничего, кроме ее глаз.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она приблизилась ко мне тремя маленькими, робкими шагами и прошептала:

— Правда?

— Правда, — ответил я.

Тони положила руки мне на плечи. Я не прикасался к ней. Она чуть склонила голову набок, по-прежнему не отводя взгляда, все еще осторожно, все еще нерешительно. Потом плотно и уверенно прижалась губами к моим губам. Она была такая бесконечно уязвимая и трогательная, что от этого хотелось заплакать. Тони была чудом. Тони была потрясающей девушкой. Когда она приникла темной головкой к моей щеке, мы крепко обнялись в тонущем мире. Ее сотрясала дрожь.

— Что с тобой? — прошептал я.

— Не знаю. Так долго... Может быть... это лед тает? — Она отклонилась назад, чтобы лукаво мне улыбнуться, но улыбка сменилась детским, плачущим выражением на заострившемся личике. Тони вдруг упала на кровать по диагонали, лицом вниз, ударившись достаточно сильно, чтобы ее слегка отпружинило.

Я сел возле, не прикасаясь к ней. А что, если она не испытывает таких же чувств? Я тут же погрузился в серую трясину — любящий и нелюбимый. Наконец Тони справилась со слезами, перевернулась, свернулась калачиком, ухватилась за меня и увлекла меня вниз. На сей раз поцелуй был соленым. И она сопроводила его чудесными словами. Оказывается, с нею это произошло еще несколько месяцев назад и она носила это в себе, ожидая без особой надежды.

Мы лежали лицом друг к другу, соприкасаясь носами. Ее глаза были черные, как два закопченных блюдца. Когда Тони выдыхала, я вбирал ее теплое дыхание глубоко в легкие. Мои руки лежали на мягкой вогнутости ее талии. Ее кулачки — на моей груди. Мы говорили друг другу о том, как это замечательно. Постепенно становилось все жарче, полнее, взволнованнее. Нас увлекало по опасной спирали. Я отстранился от нее.

Мы прошептались до часа. Потом постелили мне постель на полу под окном, с простыней и ее зимним пальто, чтобы укрыться. Я лежал, весь укутанный, в темной комнате, когда она вышла из ванной. Свет был у нее за спиной. Ее летнюю пижаму мог бы повесить между двумя кустами любой уважающий себя паук. Она выключила свет и подошла ко мне. Опустилась на колени и поцеловала меня.

— Спи сладко, милый, — прошептала Тони возле моей щеки. От нее пахло всеми летними садами моего детства, с примесью пепсодента.

Я обвил рукой ее талию. Она чуть отстранилась. Потом, опершись на мою руку, она издала странный звук, идущий откуда-то из глубины горла, и прильнула ко мне.