— Отлично. — Ллойд убрал резинку и на этот раз по-настоящему запер сейф. Отдавая миссис Бойер ключ, он сказал: — Передайте Бетти, что я уехал по делам в поселок.

Обычно гости имели доступ к сейфу с девяти до одиннадцати, если, конечно, не съезжали. Поэтому миссис Бойер поинтересовалась:

— Мистер Уэскотт, а если мне понадобится открыть сейф?

Он улыбнулся:

— Пусть немного подождут. Я ненадолго.

Ллойд шел из отеля медленно, неторопливо, пытаясь придать походке небрежный вид. Ноги его дрожали. Он сел в машину и в последний раз оглянулся на отель. Автомобиль Сильвии был припаркован на стоянке супермаркета, сама она ждала Ллойда в тени. Забравшись в машину на переднее сиденье, она хлопнула дверцей, и они поехали.

Не поворачивая головы и глядя перед собой, она спросила:

— Ну как? Взял?

— Да.

— Сколько там?

— Понятия не имею. Думаю, достаточно.

— Господи, как я боюсь! Боюсь... боюсь...

— Спокойно, милая. Возьми себя в руки. Хэрри далеко. Вот послушай, как все будет выглядеть. Меня хватятся только к полудню. Где-то в середине дня начнут волноваться. Но даже тогда они не подумают о нас двоих. Думаю, до вечера не будет никакой паники, а в сейф они полезут, скорее всего, только завтра утром.

— Мне кажется, я буду трястись от страха всю оставшуюся жизнь. Ты не представляешь, на что они способны. Ты просто не знаешь, что они могут сделать.

— Увы, что бы они ни сделали, все равно нельзя было оставаться там. Завтра мы будем в Хуаресе, и ты вздохнешь спокойнее.

Но спокойнее она не вздохнула, ее продолжала бить дрожь. В постели она тоже была напряжена — сказывался страх. Только когда они добрались до Таласкатана, она стала более или менее похожа на саму себя. Сто десять тысяч долларов казались большими деньгами, но стоило только представить, что это всего лишь шестьдесят процентов от суммы, выкачанной Чарли из двоих техасцев, сразу становилось понятно, что деньги не такие уж большие. Всю свою жизнь она видела только грубость и жестокость и все же сумела сохранить в душе нежность и стремление к любви, в которой ей до сих пор было отказано. Теперь они начнут новую жизнь, и эта жизнь будет не такая, как прежде.

Когда они возвращались пешком из Таласкатана в мотель, она сказала:

— Ллойд, о таком, как ты, я мечтала всю жизнь, но мечтала так, что даже себе самой не смела в этом признаться. Я мечтала о таком мужчине, скромном и надежном. О мужчине, в котором до сих пор живет мальчишка. И знаешь, Ллойд, мы вряд ли сможем бездельничать всю жизнь. Я хочу работать, я хочу делать что-нибудь! Делать что-нибудь вместе с тобой.

— Что, например?

— Первое время мы, конечно, будем лодырничать, а потом можно будет открыть какое-нибудь дело. Например, что-нибудь вроде маленькой гостиницы. Нанимать никого не будем. Ну если только пару человек из местных. Это будет совсем крошечная гостиница, где-нибудь в укромном местечке.

— А дети? У нас будут дети?

— Ллойд, этого мы с тобой никогда не касались. Помнишь, я говорила тебе, что ты можешь быть спокоен в постели? Только я тогда не сказала почему. Мне кажется, ты должен знать, хотя, возможно, ты почувствуешь себя обманутым... Просто я не могла признаться тебе раньше... Дело в том, что я дважды делала аборт. Первый стоил шестьдесят долларов. Его мне делали в грязной, обшарпанной дыре, но я оправилась уже через неделю. Второй стоил полторы тысячи, оперировали меня почти в безукоризненных условиях. И этот второй аборт чуть не угробил меня, так что теперь мне не придется делать ни одного. Ты очень расстроен?

— Не знаю. Думаю, что нет. Мне всегда хотелось, чтобы вокруг меня бегали детишки. И если мне очень захочется, чтобы они вокруг меня бегали, думаю, все-таки найдется кто-нибудь, кто поделится своими сорванцами с богатым американцем.

— Ллойд, ты прелесть! Теперь я уверена, что впереди нас ждет долгая и счастливая жизнь, и я попробую перестать все время бояться. Правда!

— Да, долгая и счастливая жизнь, — повторил он и, остановившись, поцеловал ее.

Держась за руки, они продолжили путь. Они не знали, что их уже ждут Талса, Бенни и Валерес. Увы, ее жизнь оказалась на редкость короткой. Короткой и грустной, как всякая короткая жизнь.

У него замерзли ноги. Он сел и заметил, что до них добралась тень. Он поскреб бороду и потянулся. Он провел в размышлениях много времени, вспоминая самые разные повороты своей жизни. Возможно, единственного и исчерпывающего ответа на вопрос о том, как это случилось, быть просто не могло. Здесь сплелось все — и страсть, и обреченность, и жалость, и даже своего рода самогипноз. Все эти обстоятельства попросту накопились и сработали в одночасье, заставив его совершить поступок, о котором он никогда и не помышлял.

Одеваясь, Ллойд думал о людях, которые его когда-то знали. Что они подумают о нем? Даже если Хэрри не вызвал полицию, он вряд ли смог скрыть случившееся от персонала. А стало быть, теперь о поступке Ллойда знают повсюду — знают его коллеги, знают все, кто принадлежит к его тесному профессиональному миру. «Помните Ллойда? Такой высокий парень. Хороший был управляющий. И молод... Так вы представляете, что совершил этот сукин сын? Он сбежал с женою хозяина, прихватив у него еще и деньжат. Конечно, дело замяли. Но каково, а?..»

Да, теперь о нем говорят и ночные портье за стойкой, и горничные, и прачки в бельевых, и бармены. Они недоуменно пожимают плечами и вздыхают, говоря, как водится: «Все-таки чужая душа потемки...»

Похожие разговоры будут и в другом мире — в сумрачном мире гостиничных номеров, на скамьях ипподромов, в огромных гостиных «распальцованных» особняков, в полумраке закрытых для остальной публики баров. Здесь будут говорить так: «Ты слышал, что случилось у Хэрри? Он женился на этой Сильвии, ну, той, что раньше была женой Френчи. Он доверил управлять своим отелем этому молокососу. А тот? Тот сбежал вместе с Сильвией и изрядным куском выручки. Интересно, как далеко они успели удрать? Ты что, думаешь, им удалось? Брось, ты же не дурак! Я вот, приятель, знаю только одно — никто эту парочку не ищет, а до остального додумайся сам».

Ллойд медленно возвращался к хижине, думая о том, что говорить о нем будут еще и другие. Брат со своею женой. Родители в Брейдентоне. Это будут грустные разговоры. Размышления... Они, конечно, обратятся в полицию. Или даже к Хэрри. А Хэрри, конечно, разведет руками и, хлопая глазами, будет изображать из себя невинность. «Да откуда же мне знать, мистер Уэскотт, куда подевался ваш сын? Я был в отъезде, а когда вернулся, он уже исчез. Я сделал для парня черт знает как много хорошего, а он просто сбежал, даже не оформив увольнения! Так что вы от меня хотите? Я занятой человек. Кто-то видел его у мексиканской границы? Так, может, вам поискать его там?..»

Он думал о своих близких с отдаленным чувством грусти. Отдаленным, потому что и они сейчас были далеко. Они уже оплакали его, они считают его мертвым. Так и пусть считают. Пусть думают, что он мертв. Ведь им вряд ли захочется иметь такого сына и брата. Такого, каким он стал. Они даже вряд ли смогут узнать его. И им не о чем будет говорить с ним, с человеком, совсем не похожим на их мальчика, нашедшего свою смерть в мексиканском мотеле. Тот прежний Ллойд Уэскотт, преуспевающий, улыбчивый парень, ему и самому теперь казался дальним знакомым. Он не имел ничего общего с человеком, в чьей голове теперь зрели чудовищные планы. Нет, они никогда не смогут понять его — они, его близкие люди, для которых месть — это варварство, а убийство — немыслимо и непостижимо.

Теперь, когда к нему вернулись силы, он стал работать больше. Когда-то, еще в школьные годы, ему приходилось заниматься физическим трудом — когда их гоняли на строительство дороги. Но тогда они работали всего по нескольку часов и с частыми перерывами. Он никогда не подозревал, что физический труд может быть таким тяжелым. Здешние мужчины и мальчишки, работавшие с ним, казалось, не знали усталости. Теперь он точно знал, что больше никогда не будет считать мексиканцев бездельниками, которые якобы целые дни напролет просиживают возле дома на солнышке со спущенной на глаза широкополой шляпой-сомбреро. Конечно, ему трудно было за ними угнаться, зато он испытывал невероятную гордость за себя, за то, что трудится в одной упряжке с этими сильными, не знающими усталости людьми. Он ложился с наступлением темноты, вставал с первым, еще сонливым кудахтаньем кур. Руки его загрубели, тело наливалось мощью, темнотой кожи он теперь почти не отличался от остальных. Он понимал, что скоро уже сможет уйти отсюда.