Человека с таким лицом видели в разных местах. В долине Салинас он работал на сборе урожая и, обуглившись на солнце, походил теперь на мексиканца. Этот же высокий человек служил ночным дежурным в дешевеньком отеле в Чикаго и ушел оттуда, когда управляющий начал проявлять слишком настойчивый интерес к его прошлому.

В течение пяти месяцев он помогал вести хозяйство одинокой владелице придорожного мотеля в Северной Каролине. Он делил с нею все — и тяжелую повседневную работу, и ночное ложе, а однажды ушел не попрощавшись, оставив ей в конвертике половину заработанных денег. Женщина с тоской смотрела на дорогу, по которой он ушел, и знала, что никогда не перестанет думать о нем.

А потом в Джорджии появился бродяга, чья речь и манеры выдавали в нем человека образованного и никак не вязались с грубой внешностью. Этот бродяга, с закаленным работой телом и изуродованным шрамами лицом, тридцать дней вкалывал на строительстве дороги.

А потом он подался на запад, по пути останавливаясь для поденной работы, которой изнурял себя, не щадя тела. Но никакая усталость не могла отогнать прочь воспоминания. И тогда наконец в один прекрасный день он понял, куда идет, и осознал свое истинное предназначение.

Высокий американец шагал по горам, одну за другой минуя мексиканские деревушки. На нем была оборванная одежда и мешок за плечами, от тяжести которого лямки пропитались потом. Лицо его заросло рыжеватой бородой, а говорил он на диалекте горцев провинции Куэретаро. Он никак не походил на туриста. Он был знаком с обычаями и условностями местных жителей, а за ночлег и пищу отрабатывал за двоих. Это был странный человек. Странный и очень печальный. Он шагал горными тропами, обходя стороной мощеные дороги.

И вот наконец в ясный прохладный апрельский день, пройдя потайной тропой через захватывающие дыхание кручи, он обогнул скалистый выступ, и взору его предстала долина, на возделанных склонах которой ютились одинокие хижины. Горный ручей струился меж камней, образуя небольшой водопад на скалистом уступе, а чуть ниже по течению стайка женщин стирала белье. Сверху они казались ему крошечными коричневыми куколками.

Несмотря на усталость, он ускорил шаг и вскоре уже был в поселении. Окруженный радостной толпой, он, улыбаясь, продвигался к своей хижине. Одна из женщин ударила в железный брус, чтобы созвать трудившихся на поле мужчин.

Изабелла совсем не изменилась и все же казалась ему какой-то чужой. Трехлетняя малышка, которую назвали Карменситой, ужасно робела при виде высокого незнакомца. Изабелла тоже смущалась. Были в селении и новости — еще четыре хижины. Прибавилось и самих обитателей долины — теперь их стало тридцать пять, а в скором времени ожидалось еще одно пополнение — Конча ждала от Армандо ребенка. В сопровождении Роберто, Росарио и Армандо он прошелся по селению, с радостью отметив про себя, насколько кстати пришлись его посылки, так существенно облегчившие нелегкую жизнь этих людей. Самым ценным подарком оказалась коробка со школьными принадлежностями и учебниками. Теперь здесь была маленькая школа, и дети больше не росли неграмотными.

Как всегда, эти люди проявили свойственный им такт и понимание — они не выражали удивления по поводу его возвращения, долгого отсутствия или следов хирургической операции на лице. И Ллойд знал, что они не станут донимать его расспросами.

Изабелла конфузилась даже больше, чем в первые дни их брачной жизни. Самое большее, что она позволила себе, — это тихонькo коснуться кончиками пальцев его уже не столь заметных шрамов, восстановленного носа и вправленной скулы. «Это похоже на чудо!» — проговорила она и смущенно отвернулась.

Потом они ужинали, а после еды вместе с Роберто, Росарио и Армандо он сидел за бутылкой мескаля на большом плоском камне, откуда они долго наблюдали, как на долину спускаются синие сумерки.

Роберто возбужденно рассказывал ему о приключениях двадцати трех коробок с подарками, о том восторге, какой вызвало их прибытие в селение, и о неописуемой радости, сопровождавшей извлечение из них чудесных предметов.

— С такими сокровищами и с нашей маленькой школой, — сказал Роберто, — мы теперь можем даже взять себе какое-нибудь название. Тогда мы будем не горсткой изгнанников, а настоящей деревней. Мы перебрали много имен и сообща решили назвать нашу деревню Нуэва-Пинал-Бланко. А Армандо мы выбрали в старосты.

— Хороший выбор, — согласился Ллойд.

Некоторое время они молчали, по кругу передавая друг другу бутылку. Наконец, прочистив горло, Роберто спросил:

— Ты к нам надолго?

— Toda mi vida. На всю жизнь, — ответил Ллойд и прибавил: — Если, конечно, позволите.

— Наоборот, мы рады и очень гордимся, — сказал Армандо. — Мы гордимся тем, что ты предпочел это скромное место роскошествам и удобствам твоей родной земли.

— У меня здесь жена и ребенок. Я вернулся, потому что сделал то, что должен был сделать. Мои враги мертвы. Все четверо.

— Это хорошо, — одобрил Росарио.

— Правда, сначала я не думал возвращаться сюда, но потом понял, что мне это необходимо. Мне нравится трудиться на земле. Мне нравится сидеть здесь вот так, как сейчас, пить вот из этой бутылки и беседовать с друзьями.

Когда он затемно вернулся домой, Изабелла ждала его, приготовив постели. Он лежал рядом с нею в темноте, не смея прикоснуться к ней. Он твердил себе, что должен уйти от жизни, что жизнь сломила его.

И все-таки он вернулся, потому что его тянуло сюда. Возможно, эти горы оставили в его душе столь же глубокий след, что и на его лице. Армандо говорил о роскошествах и удобствах той жизни. Фальшивая роскошь кино и телевидения, сомнительные удобства в объятиях порочных женщин... — вот они прелести той, его прежней жизни.

Уже очень давно в душе его, словно под замком, таилось что-то глубокое и неизбывное. Он лежал рядом с Изабеллой и чувствовал, как это что-то рвется наружу. И наконец оно вырвалось, и тогда душа его наполнилась теплом, которое просачивалось наружу, обращаясь в слезы, застилавшие глаза и комом стоявшие в горле.

Он повернулся к Изабелле и порывисто заключил ее в объятия и больше уже не мог сдерживать пугающие хриплые звуки, рвавшиеся из его плачущей от радости души. Души прозревшего и повзрослевшего человека.

Она обнимала и утешала его, и только чуть позже до него дошел смысл ее слов, вся глубина ее понимания и чуткости, и теперь он точно знал, что впереди их ждет настоящая жизнь.

— Все позади, — ласково повторяла она. — Все позади, и ты наконец дома...

И действительно, из всех даже самых отдаленных уголков мира только эта затерянная в горах деревушка была его настоящим домом.

Перед рассветом движение на дороге слегка оживилось, приглушенный рокот и протяжные завывания стали заметно интенсивнее. Чарльз Дровек, президент корпорации «Перекрестки», бодрствовал, лежа в своей спальне, в доме, расположенном в трех сотнях ярдов от самого главного детища его корпорации — «Мотор-отеля» — и прислушивался к звукам, доносившимся от шоссейной развязки.

За исключением лет, проведенных в армии, вся его жизнь — а Чарльзу Дровеку уже исполнился сорок один год — проходила на их фоне. Правда, днем он не замечал рева, сопровождавшего автомобильный поток, — днем его интересовал денежный поток, строго рассчитанный процент которого оседал в карманах корпорации «Перекрестки». Хотя иногда пронзительный визг резины, за которым следовал характерный хруст и звяканье, сопровождавшиеся ударом, неминуемо означавшим кровь и смерть, все же привлекали его внимание. А так чтобы просто посидеть и послушать голоса шоссе, — такая возможность ему выпадала редко.

Сейчас ехали только самые ранние пташки — те, кто поднялись еще до рассвета, доверив свою судьбу рефлексам, все еще налитым сном. Чарльз давно научился определять направление машин по звуку. Сейчас, на рассвете пятницы конца июня, туристы тянулись в основном на север, к шоссе номер 71, — последние эшелоны тех, кто проводил зиму во Флориде. В шести сотнях футов от его кровати они проезжали под большим мостом, грациозно возносившим 82-е шоссе над 71-м. В десяти милях к северу от развязки, напоминавшей по форме кленовый лист, 71-е шоссе пересекало городскую границу Уолтербурга. Шоссе под номером 82 огибало город в объезд. Десять лет назад оба эти шоссе пересеклись в самом центре Уолтербурга.