Было установлено — хотя газета проявляла невероятную скромность на этот счет, — что Рольф Олан активно заводил связи на стороне и это стало причиной разлада между супругами. Не считая спящего ребенка, Оланы были в доме одни. Так и не удалось установить, почему мистер Рольф Олан оказался дома в середине дня. Вроде бы ему позвонили в его кабинет незадолго перед тем, как он ушел, и предполагалось, что это была его жена, хотя ничего нельзя было доказать. Рольф Олан имел обыкновение лично отвечать на звонки, вероятно, из-за своих постоянных интрижек с женщинами.

Поначалу Надин Олан, чье здоровье всегда было слабым, поддавалась лечению. Она утверждала, что услышала звук падения вскоре после того, как приехала машина ее мужа. Сказала, что отдыхала в это время в своей спальне, рядом с детской. Она не придала значения раздавшемуся звуку, окликнула мужа, но потом забеспокоилась, что он не отвечает. Спустившись вниз, обнаружила его на полу и, как ей представлялось, инстинктивно вытащила нож из его груди. Следующее, что она помнила, — это как ее дочь вбежала и стала кричать.

Несколько дней Надин была совершенно спокойна, но потом, вероятно, когда начала осознавать, что в убийстве подозревают ее, стала вести себя странно. По моим догадкам, это могло произойти из-за ее собственной неуверенности относительно того, убила она мужа или нет. При столкновении с такой неразрешимой проблемой бегство от реальности было вполне объяснимо, особенно в случае с эмоциональной, впечатлительной, несчастной женщиной.

В период относительного спокойствия миссис Олан газета размышляла по поводу двух фактов, которые, похоже, портили картину ее виновности. Один человек, который знал Рольфа Олана в лицо, был почти готов поклясться, что он видел мужчину, ехавшего в тот день в сторону дома вместе с мистером Оланом. И женщина, жившая по соседству, сообщала, что в тот же самый день какой-то человек, выйдя из дома Оланов, прошел, чтобы срезать путь, по ее участку.

Потом Надин Олан начала сходить с ума. Но прежде чем погрузилась в безмолвный мрак, где до нее уже нельзя было достучаться, она сделала своего рода признание, фрагменты которого перепечатала газета. Признание было диким и несуразным. В нем говорилось об ангелах смерти и каре Господней, о грехе и воздаянии. Явное безумие положило конец предположениям о ее невиновности.

В дни, наступившие сразу после убийства, мистер Уиллис Прайор, брат обвиняемой женщины, провел возле нее бесчисленные часы, даже присматривал за ней в течение ночи и неустанно заявлял о ее невиновности. Он написал письмо в газету, критикуя бездействие полиции. После помешательства Надин Олан и медицинского заключения о том, что прогноз неблагоприятен, Уиллис Прайор прекратил свои усилия, предпринимаемые ради нее, отказался от участия во многих общественных делах и вышел из советов директоров нескольких местных корпораций.

Я тщательно проанализировал то, чем располагал. Этого было не так уж много. Наверняка меньше того, что было известно Додду Рэймонду. Это был его город; он знал мелкие подробности, которых не было в газете. Он, вероятно, воспользовался газетой, чтобы подкрепить свои воспоминания. И он хорошо знал Мэри Олан. С ним она стала бы говорить о таких вещах, а со мной — нет.

Все, что у меня было, — это догадки. Догадки относительно греха праведности.

В тот субботний вечер я повел Тони обедать. Наверное, в моем обществе было не слишком весело. Я на какое-то время присоединялся к нашей компании из двух человек, и тогда все было замечательно, а потом снова уносился мыслями далеко. Тони это отчасти забавляло, отчасти обижало. Я старался, как только мог, затем проводил ее в мой бывший дом, а сам забился в свою норку в отеле. Я позвонил ей после того, как лег в постель и погасил свет, стараясь представить ее сидящей у моего телефона. Тони сказала, что на ней очередная восхитительная прозрачная пижама и что она тоже сидит в темноте.

Мы говорили то, чего можно ожидать в подобных обстоятельствах, и все это было просто восхитительно.

Два часа спустя ночной кошмар заставил меня проснуться.

Я ощущал себя незащищенным, напуганным и голым. Как будто с меня содрали кожу, но предмет страха исчез; я не мог его вспомнить. Помнил только, что бежал, как в замедленной съемке, а кто-то гнался за мной все быстрее и быстрее.

Ферма Прайоров была на свой манер таким же зрелищным местом, как и дом. Тучный черный скот пасся на сочной траве за белой, как кость, оградой. Алюминиевые крыши конюшен сверкали под воскресным утренним солнцем. Я сбавил скорость, чтобы понаблюдать за табуном лошадей, несущихся во весь опор. Безо всякой причины. Им просто было хорошо. Вот такое это было утро. Два больших межевых столба помечали въезд. Посыпанная гравием дорога вела от въезда прямиком к хозяйскому дому. За домом, на покатом склоне холма, стояли два домика, в которых размещались Прайоры, когда они жили на ферме. Позади хозяйского дома были разбросаны амбары и силосные ямы.

Я проигнорировал строгие надписи, предупреждавшие, что это частное владение, въехал и припарковался у хозяйского дома. Новенький красный трактор стоял с непоколебимым угловатым достоинством, словно диковинное марсианское насекомое.

Вскоре из-за угла хозяйского дома вышел Джон Фидд и посмотрел на меня с отвращением.

— Вы? — проговорил он.

— Вернулись с озера?

— Этим летом там ни лошадей, ни лодок. Из-за мисс Мэри. И этого никудышного Иггера. Оно и к лучшему. У меня здесь слишком много дел, чтобы еще мотаться туда и быть за конюха. Мне нужно присматривать за здешними работниками.

— Мне хотелось бы посмотреть на то место, где вчера утром нашли мистера Рэймонда.

Джон Фидд выразительно сплюнул.

— Будь я здесь, никто не стал бы разъезжать ночами по имению. Я не могу показать вам сейчас. Слишком занят.

— Как мне его найти?

— Не найдете, — отрезал он.

И тут подвернулось то, что надо. Джон посмотрел куда-то за меня. Я повернулся. На посыпанную гравием дорогу выкатил желтый джип, которым управляла одна из дочерей Прайоров.

— Это которая из них? — спросил я.

— Это мисс Скитер, старшая. И лучшая из всего выводка, если кого-то интересует мое мнение.

Скитер остановилась возле моей машины и выпрыгнула из джипа. На ней были потрепанные брюки цвета хаки для верховой езды, желтая маечка. В каштановых волосах проглядывали более бледные пряди, выгоревшие на солнце. Она была пухленькая, коричневая, пышущая здоровьем и незамысловатая, как молодой медвежонок коала.

— Привет, Джон! Здравствуйте, мистер Сьюэлл. Джон, я подумала, нужно бы вывести на прогулку Симпи.

— Как вы рано, мисс Скитер.

— Я рано сходила в церковь. Остальные только собирались идти, когда я вернулась переодеться. Папа, наверное, привезет остальных попозже.

— Тут вот мистер Сьюэлл хочет посмотреть, где повесился тот парень. У меня сейчас нет времени, чтобы проводить его туда.

Скитер посмотрела на меня с сомнением:

— Если вы действительно хотите на это посмотреть, я могу вам показать. Подождите, пока я оседлаю Симпи, а потом вы можете отправиться за мной следом в джипе. Или, может быть, вы тоже хотите поехать верхом?

— Нет спасибо. Джип — как раз то, что надо.

Она потрусила к конюшне. Я облокотился на джип. Фидд ушел. Минут через пять Скитер выехала на большой чалой лошади, стопроцентном жеребце высотой с полдома. Он так и шарахался в разные стороны. Она осадила его, приводя в чувство, коснулась его маленьким кнутом и легким галопом направилась к джипу.

— Сразу вон за той оградой двинемся напрямик, через поля. Лучше включить привод на четыре колеса. Вы умеете?

— Да.

— Не держитесь слишком близко от Симпи. А то он занервничает.

Она развернула коня и пустила его во весь опор. Мне совершенно не грозило оказаться слишком близко, едва удавалось не потерять его из виду. Далеко впереди меня Скитер поскакала напрямик к грунтовой дороге и спрыгнула на землю. Дальний конец дороги окаймляли деревья. Я подъехал, остановился и вышел из машины.