Когда наконец они возобновили прерванный разговор — уже не ощущая никакой неловкости — освещенные интимным огоньком сигареты, которой затягивались по очереди, он узнал, что она никогда не была сторонницей беспорядочных отношений. Это известие помогло ему справиться с ревностью, вспыхнувшей было оттого, что она сдалась так легко. Она сама не понимала, как это случилось. Впрочем, Чарльз тоже этого не понимал. Они обнаружили друг в друге такие запасы сексуальности, о существовании которых пребывали в полном неведении вплоть до этого дня. Они показали друг другу дорогу в неизведанные далекие края, подчас пугающие их самих. И то, что началось с обыкновенного влечения, постепенно переросло в истинное чувство, которое становилось все глубже и доставляло все больше радости им обоим. Они оба испытывали легкое чувство вины за свою всепоглощающую чувственность, но его быстро заглушали стоны страсти, вздохи удовольствия и крики полного и бесконечного наслаждения. А потом, в уютном полумраке, они признавались друг другу в том, что как для него не существует других женщин, так и для нее он — единственный на свете мужчина. Они без конца удивлялись этому волшебству. И пытались представить, что будет дальше.

Оба понимали, что попались в западню. Он не мог взять на себя моральную ответственность — да она и сама возражала бы против этого — и разрушить привычный мирок, в котором Клара влачила свое смутное существование, тем самым уничтожив то, что от нее осталось. Они не могли открыто продолжать свои отношения, — это унизило бы обоих. Они были обречены скрываться. Некоторое время Жанна не сомневалась в их чувствах, но теперь, когда настал июнь, а они так и не смогли вырваться из этого заколдованного круга, она все громче стала задавать один и тот же вопрос — не удерживает ли их вместе только сила взаимного физического влечения? Несмотря на то что их желание становилось все более необузданным, он тоже задавался вопросом, не приведут ли ее сомнения к тому, что им придется расстаться. Безнадежность их положения только усиливала ее сомнения и чувство вины. Слова «я хочу тебя» — неважная замена объяснению в любви.

Чарльз понимал, что никогда не насытится ею, ее гибким, податливым телом. В те нескончаемые часы, которые он вынужденно проводил вдали от нее, она все равно незримо присутствовала в дальнем уголке его сознания, время от времени перед ним возникал ее мысленный образ — она улыбалась, потупившись с притворно-скромной миной, — и тогда он умолкал на середине фразы или переставал понимать смысл лежащего перед ним документа. Снисхождение к собственным слабостям чаще идет на пользу, чем самоограничение. Никогда еще Чарльз не чувствовал себя таким живым и полным сил, его мозг работал с необыкновенной быстротой и отчетливостью, а энергия удвоилась.

В Жанне тоже произошли перемены, заметные им обоим. Ее тело будто стремилось приобрести еще большую притягательность — изгиб бедер стал круче, грудь налилась, даже кожа приобрела еще большую шелковистость. Глаза Жанны излучали сияние, а ее походка сделалась легкой и танцующей. Сама она заподозрила, что эти физические изменения вызваны беременностью, и страшно перепугалась. Но, обнаружив, что опасения беспочвенны, обрадовалась, что ее тело обладает такой волшебной способностью. Сидя за туалетным столиком и самодовольно любуясь своим новым обличьем, Жанна рассказала Чарльзу, как страдала в колледже, считая, что выглядит будто контрабандист, украдкой положивший за пазуху пару горошин, и призналась, что теперь давно терзавшая ее дилемма — не воспользоваться ли накладным бюстом — разрешилась самым приятным образом.

На двери снова звякнул колокольчик. Он не знал, вышел ли покупатель или пришел еще один, пока не услышал постукивание ее каблуков. Она вошла в кладовую, потушила его сигарету в пепельнице, стоявшей на полочке под зеркалом, и с улыбкой обернулась к нему:

— Не вздумай приближаться ко мне.

— Ты что-нибудь продала?

— Безумно дорогую музыкальную шкатулку. И расстроилась, когда стала ее упаковывать. Она играла мелодию из сказки «Волшебная слива».

— Так, значит, завтра.

— Да, милый. Да, да.

— Это любовь, не сомневайся.

— Говори мне об этом почаще. Пожалуйста.

— Завтра я скажу тебе все, что захочешь. Повторю сорок раз.

— Лучше пятьдесят.

— Ты очень красивая.

— И это тоже повторяй почаще. Это праведная ложь, милый.

Он вернулся домой около одиннадцати. Окликнул Нэнси, но ответа не услышал. Клара сидела в гостиной, где царил полумрак из-за прикрытых от солнца ставен. Она сидела на диване, в халате, с всклокоченными седеющими волосами, и таращилась на экран телевизора. Возле ее локтя стоял стакан. Телевизор, как обычно, работал на полную громкость.

Чарльз подошел к ней вплотную и спросил:

— Где Нэнси? — Обращаясь к ней, приходилось кричать во все горло, произнося слова как можно отчетливее, а потом подолгу дожидаться, пока до нее дойдет смысл вопроса.

Клара медленно повернула голову. Раньше по утрам она выглядела не так ужасно.

— Нэнси? Гм... Нэнси нет дома.

— Где она?

— Не знаю.

Чип заглянул на кухню. Не похоже, что Нэнси сегодня завтракала. Он решил заглянуть в ресторан «Мотор-отеля». Дочь сидела в полном одиночестве за угловым столиком в почти пустом зале и что-то ела, уткнувшись в книгу. На ней был наряд, который в последнее время она носила почти не снимая, — бесформенный, мешковатый свитер. На лоб падала темная прядь. У него защемило сердце — такой красивой и юной показалась ему Нэнси. Она была не такой рослой, как ее бабка, но все же, судя по снимкам, на которых Марта Маккарти запечатлена в девичестве, между ними просматривалось несомненное сходство. Чип догадался: папаша именно поэтому так настаивает на том, чтобы она бывала у него почаще.

Он подошел к ее столику. Нэнси подняла голову, улыбнулась и закрыла книгу. Он присел рядом:

— Что у нас на завтрак?

— Много всего. Апельсиновый сок, сандвич со стейком и кофе.

К ним устремилась официантка:

— Принести вам что-нибудь, мистер Дровек?

— Пожалуйста, кофе, Салли. В котором часу ты закончила бесчинствовать в городе, Нэнси?

— Около одиннадцати. Теперь ты спросишь, во сколько я пришла. В пять минут второго. Теперь можешь вправить мне мозги, чтобы они вернулись на свою орбиту.

— Это довольно поздно, девочка.

— Второй фильм закончился только в четверть первого. Потом мы перекусили в «Гавани», а потом до самого Уолтербурга придерживали Джупа. Честное слово, я и не думала, что уже так поздно.

— Как поживает этот свежеиспеченный герой-водитель?

— Он и в самом деле хорошо водит. Очень осторожно.

Чип внимательно посмотрел на нее:

— Так и будет продолжаться все лето? Будешь спать до полудня, а потом всю ночь носиться сломя голову?

Она отхлебнула кофе и нахмурилась:

— Об этом я и хотела с тобой поговорить, папа. Я знаю, что мне только шестнадцать, но не мог бы ты подыскать мне постоянную работу?

— Ты хочешь работать?

— Да.

— Это не каприз? Не получится так, что, проработав с неделю, ты решишь, что это была не самая удачная идея?

— Я серьезно, папа. Я же не дядя Пит.

— А почему ты думаешь, что Пит — человек несерьезный?

— Ох, папа! Ради бога!

— Ладно, если ты так хочешь, я договорюсь. Как насчет того, чтобы поработать у тети Джоан...

— Нет, спасибо, я хочу работать официанткой в «Гавани».

— Это тяжелая работа, милая. К тому же там довольно грубая публика. Ты сама понимаешь. Там нужны девушки постарше, которые...

— Папа, мне известно, что это тяжелая работа, можно подумать, что я ни разу там не бывала. Но... словом, они же как-то справляются. В общем, это то, что мне нужно.

Он усмехнулся:

— К тому же у них симпатичная униформа.

— Так ты мне разрешишь?

— При одном условии. Я прослежу за тем, чтобы тебе не давали никаких поблажек.

— Они мне не нужны.