Мама отмирает, чопорно взбивает рукой уложенные в шикардезную волну волосы и интеллигентно прочищает горло.

– Вижу, что Нечаев, – толкает на звенящем нерве. – А что он у нас делает? Как попал сюда? Почему вы на полу? Что творите вообще? В такой позе! В своем уме?!

– Ой, мамочка, он йобаист! – выписываю невозмутимо.

Тык, тык, тык, тык, тык… – дергается у мамы под глазом, дергается у Егорыныча под глазом и где-то там у меня.

Довольная же! Аж бомбит!

На глазах у пораженной каким-то громом матери обвиваю шею Нечаева руками, трусь об него носиком и с самым счастливым видом прижимаюсь щечкой к щеке.

Громила, правда, злится и пытается спихнуть.

– Не думаю, что это норм, – бухтит, как дед.

О, благороднейший из благородных!

К счастью, я уже просекла, где заканчивается его благородство. На нем и держусь. Это, знаете ли, надежнее, чем на нефтяной скважине сидеть. Краешком зацепилась, и уже неохота слезать. Ядерный потенциал же. Фигня, что опасно. Зато какие перспективы!

– Е-ебаист??? – повторяет мама, багровея. – И ты мне об этом вот так вот прямо говоришь? В чем я просчиталась, дочь? Где ошиблась с твоим воспитанием?!

Хохочу.

– Понимаю, звучит эффектнее, чем: «Мама, я полюбила бандита!».

– Прекрати сейчас же! Какая еще любовь! Слезь с него немедленно!

Ей просто везет. Нечаев со мной справляется. Подрываясь на ноги, подкидывает в воздух, а после вынуждает рядом приземлиться. Ставит перед собой. В жарком любопытстве верчусь, чтобы убедиться… Да, все верно! Он прикрывает мной торчащую под штанами боеголовку. С коварной улыбочкой подмигиваю красному как рак Дракону и позволяю себя закрепить.

– Всегда пожалуйста, дорогой…

– Молчи, – пыхтит без гласных.

Я продолжаю сиять. Шаловливо косясь на возвышающегося сзади красавчика, посылаю ему воздушный поцелуй и с улыбочкой демонстрирую пальцами знак «ок».

Он закатывает глаза, пускает через нос «дым» и, бросив на меня еще один выдержанный взгляд, по-нечаевски стоически сжимает челюсти.

Когда чинно замираем перед мамой, оставляет на моем бедре свою лапищу. Просто придерживает на нужном месте, но моему организму плевать на практичность. От ладони Нечаева точатся импульсы, а я же живая и чувствительнее любой лабораторной крысы. Стоит подать энергию, и все откликается. Действие рождает противодействие – вполне объяснимо.

Господи…

Внутри все гудит от перегрузки, несмотря на то, что мама, мягко говоря, сбивает волны.

Ни о ком, кроме Нечаева, я думать не могу. Но мне же нужно его спасать. Я всегда его спасаю. Это важно.

– Йобаист, мама, от термина йобаи. Йо, йо, йо-баи. Культурное явление, – раскидываю с акцентом, словно рэпер. И тут же включаю тот самый возвышенный тон, которым положено читать доклады по историческим фактам: – Дословно – «ночное посещение». К русскому матерному глаголу никакого отношения не имеет. Йобаи – традиционный японский обычай, широко распространенный с ранних лет периода Эдо до начала периода Мэйдзи. Этот обычай подразумевал проникновение парня в дом понравившейся ему девушки с целью вступления в половую связь. Таким образом он заявлял о серьезности своих намерений и желании жениться.

Тот самый йобаист, «желающий» жениться, издает уже характерные для себя звуки, когда ему приходится выдыхать в рот под плотно сжатые губы, давиться этим воздухом и, в конце концов, дробно его через них проталкивать.

– Я убью тебя, – рычит мне в ухо почти на беззвучном, жестко вдавливая при этом в бедро пальцы.

Ловлю все вибрации. И те четкие агрессивные с магнитудой в девять баллов, которые исходят от физического тела, в том числе. Что ж… Так бывает, когда гору трясет. С удовольствием принимаю, хоть и существует риск, что эти колебания меня развалят. Страшусь, но кайфую. Подсела же. Зависима.

Мамочка моя хоть и воспитанная, но не Нечаева. Краснокнижной выдержкой не обладает. Пискнув, хватается за сердце.

– С ума сошли?! Чем ваше «культурное явление» отличается от того самого русского матерного? Ничем! – отчитывает криком. В ужасе смотрит на стоящего позади меня Нечаева, на его руку у меня на бедре, на мою разобранную кровать… – Господи! Это возмутительно! Немедленно прекращайте! Я не разрешаю! Никаких половых связей! Никаких женитьб!

Слышу, как Егор сдавленно прокашливается, и вовсю хохочу.

– Мама, мама… Еще не ночь… – намекаю и шагаю к ней, чтобы обнять. – Ты же мечтала выдать меня замуж. В чем проблема?

Она на миг аж из реальности выпадает. Напрочь не понимает, о чем я говорю.

Всерьез? Или все же шучу? А может, все происходящее и просто дурной сон?

Вижу по глазам, как ее шатает.

Собирая силы, чуть тише, но противится:

– Не за одного из Нечаевых! Эта проклятая семейка чуть не уничтожила нас! Бабушка умерла!..

Мне становится стыдно. Чувствую не один укол совести.

Однако…

Как еще мне из сложившейся ситуации выкручиваться? Есть как есть! И назад уже не отмотать.

– Так уж вышло, что Егор Нечаев – единственный вариант. Наш последний шанс. Влюблен в меня до беспамятства! – закидывая эту бомбу, не прекращая гладить маму по плечам, оборачиваюсь. – Вот уж пять лет…

До искрометной дрожи яростью охреневшего от такой подачи Егорыныча упиваюсь.

У-у-ух!

Взгляд просто бешеный. Все вены наружу. Мускулы вздулись и агрессивно ходят. Кожа на кулаках, да и в других напряженных местах, чуть не трещит.

– С ума посходили! – повторяет мама отрывисто, с той самой паникой.

– Кстати, я же долгое время была влюблена в Святика, знаешь?.. Из двух зол, как говорится… – бросаю расчетливо, на манер утешения.

– Какого еще Святика??? Усманова?! – мама ожидаемо принимает это известие, как худший из сценариев. – Нет, вы точно все с ума посходили!!!

– Почему ты Юнии такого не говоришь? – негодую мимоходом.

– Боже мой, Агния… Дочь… Юния против тебя – белая и пушистая!

– Вот так вот, да? А я, значит, черная? И долго у нас в семье будет процветать расизм?

– Прекрати паясничать! – прикрикивает. – Я на грани!

– Угу… – притормаживаю, понимая, что должна это сделать. И профессионально меняю тему: – А ты зачем пришла-то?

– Чтобы ты мне вареники лепить помогать шла… А тут эти сороки примчались! Господи! Ой, что будет!.. – вспоминая о соседках, которые сегодня стали свидетелями «проникновения» Нечаева в нашу квартиру, снова за сердце хватается. – Разнесут же по всему району! Как пить дать – разнесут! Мало нам «славы»…

– Мы поженимся, и все успокоятся, мам! А вареники мы тебе вместе с Нечаевым лепить поможем. Правда, верзила? Давай! Сделай моей душе приятно! – флиртую, припоминая те самые признания про «кончает душа». Я ночь переварить не успела! А он новых впечатлений навалил! Да еще каких! Даже сейчас, при маме, смотрит так, что на мне плавится фитнес-костюм. – Тем более насущная важная тема есть! – это уже маме, но все еще поглядывая на Егорыныча. – Мы с Нечаевым вместе в Киеве учиться будем. Может, снимете нам вскладчину с его родителями квартиру? Вы же любите экономить, м, мам?..

Японские обычаи? Половые связи? Намерение жениться? Общая квартира?

Я в таких трихуях, что путь от комнаты до кухни режу на каком-то, блядь, бессознательном. Подгоняемый ветром в голове, не иначе.

Какие еще вареники? Меня в этом доме интересует только один. Конкретный. Вареник Немезиды. И ее мать это, вроде как, считала. Странно, что еще не вызвала наряд. Плетется за нами, будто не в себе. Хотя чему я удивляюсь? Самого Агния так отшайтанила, что забыл, зачем явился.

Хрен знает, какое именно зло замышлялось, когда Филатовы ее «лепили», сейчас, как никогда, ясно: управлять они ею уже не способны.

Е.Б.У.Ч.И.Й.С.Л.У.Ч.А.Й.

Кто бы мог подумать? Я уже за столом.

– Хочешь мою версию событий? Прости, но раз тебе не говорит об этом твой психолог, мам, скажу я, – разыгрывает Агния филигранно, кидаясь выполнять сразу несколько действий: фигачит по кнопке включения электрочайника, открывает шкафчик, достает кружку, заварку, выпечку… С ней-то никакой дипломированный под завязку специалист не справится. Мне лично пять лет понадобилось, чтобы вкурить одну простую механику: во время некоторых своих выступлений Немезида намеренно расхуяривает твое внимание ударным потоком информации и навалом физических действий. – Вы с папой живете во фрагментированном мире, – говорит, кидая в кружку пакетик черного, три ложки сахара и еще какой-то загадочный порох. Чаю надежду, что не прах бабки. – Все, чего вы добились в терапии – так это принимать определенные блоки реальности, – лупит дальше, лихо шинкуя на с грохотом сброшенной секунду назад с крепежа доске лимон. Шеф адской кухни, чтоб ее. – Но ни ты, ни папа так и не научились проводить между этими блоками связь, – добивает, швыряя к заварке и прочему кривой ломоть цитрусового и заливая все это добро едва успевшей закипеть водой. Тут я попутно делаю еще один вывод: в тонкостях чайной церемонии Немезида полный нуб. Мать сначала дергается, чтобы вмешаться и не дать ей бросить лимон на одном этапе с заваркой, после – чтобы сказать, что кипятку положено отстояться, но, сшибаемая ураганом действий, каждый раз притормаживает и снова замирает, беспомощно наблюдая за творящимся хаосом. – Не выборочно, мам, исключительно там, где безопасно для вашей психики, а полностью. Там, где надо пересматривать себя, признавать ошибки и брать за них ответственность. Не только же среди чужих искать виноватых! – подводит итог, погружая в кружку чайную ложку и заколачивая в ней настоящую, блядь, бурю. – Нечаевы не хуже нас, – с этими словами ставит набодяженное пойло передо мной. – Угощайся, сладенький!