Меня воротит от этой информации уже потому, что она подана ором. А когда меня воротит, я не вслушиваюсь.

– Научись, блядь, разговаривать, – чеканю жестко.

Филатова от возмущения аж задыхается. Задыхается и бросается на меня телом. Телом, на контакте с которым меня, сука, тупо на дуршлаг расстреливает. Мозги чернеют от похоти. Прихватывая тугую талию Немезиды руками, слабовольно принимаю весь вал уведомлений, которые в ярких подробностях демонстрируют, что бы я мог с ней делать, не будь таким гордым ослом.

Лукавая тем временем, столкнувшись со мной лицом, сбивчиво шуршит:

– Я не могу спокойно разговаривать конкретно с тобой, Нечаев. Не могу скрывать свои чувства. Сдерживать их – выше моих сил. Когда пытаюсь, все выливается либо в бред, либо в крик, который, по итогу, вытягивает истину. Я от тебя без ума, разве ты не видишь? Я просто, просто не могу-у-у…

С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а…

Как этот частокол ебашит по всему живому, размазывая в кашу.

А она еще – эта проклятая Королева – на сбивающем в очередной раз с панталыку одержимом срыве, сжав мой баштан ручками, бросается его лихорадочно расцеловывать. Губы, нос, глаза, брови, скулы, щеки, лоб, подбородок – везде до искр из глаз и сверчков в ушах причмокивает. И именно в таком, словно бы безудержном, хаотичном порядке.

Естественно, вся моя стойкость скатывается по тому самому женскому органу, который всем нам так нравится.

Так что, когда губы Аги в очередной раз оказываются у моего рта, резко запускаю пятерню ей в гриву, сгребаю в жменю у затылка и отрываю от себя, чтобы, играя желваками, пронзить садо-мазо взглядом. Мазо в примеси, потому как попутно, ясен хер, провозглашая над ней власть, терзаю не только ее, но и себя. Качающее желчь неясного происхождения «солнышко[1]» на спазмах аж проваливается. Уходит в ебучий тоннель, подтягивая с судорогами все смежные волокна.

Истребитель А.Г.Н.И.Я. целится мне прямо в глаза. Никакого чертового страха и в помине нет. В этих хищных раскосых плавится восторг, словно я для нее в самом деле кто-то на порядок выше.

С-сука, с-сука, с-сука… Су-ка-а-а…

Да, мне в кайф ее подчинять. Особенно когда она так резко и так неприкрыто сдает позиции. Скрипнув зубами, набрасываюсь на ее чертов рот. С разбегу углубляюсь. Если не сказать, закапываюсь. Она же влажная, горячая, ядучая и податливая. Имею от души. Утверждаю свое главенство.

Ну и ласкаю, че уж.

Люблю же ее. Люблю, будь она неладна.

Эти блядские губы, острый язык, мощный ум, сучью натуру, бешеную энергетику, охуенную фигуру… Всю ее.

«Я от тебя без ума, разве ты не видишь?»

Я говорил про фулл-хаус? Сейчас она, сражая своей покорностью, нежностью и якобы доводящими ее до исступления чувствами, определенно, флэш-рояль[2] выкатывает.

– Да, да, да-а-а… Используй мой рот, Нечаев… – тарахтит заведенная с той самой тональности, которая не поднимается в воздух, а бьет прицельно в меня. Обрабатывая, чувствую, как встают дыбом волосы, как тело ловит какие-то предельные импульсы, и как член, словно детоксикатор, собирает на себя всю химию, хмель, грязь, шлаки. Собирает, но не перерабатывает. И даже не нейтрализует. Раздувает что-то нереальное. Что-то, с чем невозможно жить. – Я без тебя не могу, не могу, не могу, Нечаев…

– Я без тебя тоже, Филатова. Хочу тебя. Хочу.

Приступ острого психического расстройства ширится и становится общим, потому как А.Г.Н.И.Я., намеренно или случайно, тут уж хрен разберешь – таки утаскивает меня в заколоченный ею шторм.

Утаскивает и, сука, снова смывается.

Разворачиваясь, палю удирающей вслед. На самом деле она не спешит. Двигаясь мягко, манко и дико женственно, покачивая своей дьявольски шикарной задницей, зовет за собой. Задницей, которая всего пару минут назад была у меня в полном доступе.

Бля-я-адь.

Еще немного, и счет пойдет на часы. Потом – дни, месяцы… И, в конце концов, на года.

Готов ли я вспоминать, как близко был? Думать, почему не получилось. До помутнения прикидывать, могло ли получиться. И фантазировать, что было бы, если бы получилось. Готов?

«Трогай меня своими лапами…»

«Используй мой рот…»

Шкуру прочесывает ударная, как стремительная аллергическая реакция с последующим анафилактическим шоком, дрожь, едва допускаю, что Филатова все же не играет, а периодами реально не владеет собой.

Особенно когда говорит со мной, будто на пике экстаза, затяжными эротическими звуками:

«Ы-ы-ыгорыныч…»

С таким невменозным кайфом мое имя еще никто не стонал.

Почему же она без конца соскакивает? Что за метания?

Злюсь, сука. Тревожусь, как тварь. А, один черт, не уношу ноги.

Морщась, кидаю мешающую жить херовину на нейтралку. Пах буквально распанахивает всполохами, но я сцепляю зубы и иду за Немезидой. По дороге, не теряя впечатляющую красоту из вида, еще и туфли ее подбираю.

Что за крейзи, мазафака, в самом деле?! Домой как собирается ехать? Или думает, что тут некому пиздить? Кругом одни шакалы! Вот хотя бы этот черт ебаный, который, поймав Филатову в фокус, с тупой ухмылкой дергается со своего шезлонга, явно собираясь припустить, как псина, пока я не вгрызаюсь ему в морду озверевшим взглядом.

Давай, мразь. Еще один сраный шаг, и ты, сука, горбатый труп.

Вафледрон пошатывается и выкидывает руки, знаменуя о капитуляции до начала боевых действий.

Мать вашу.

Теперь мне даже жаль, что махача не будет. Кровь-то, какие мантры себе не читай, так и кишит чем-то живым, разрушающим и побуждающим к действиям.

Что, если бы меня уже не было? Как я мог подумать о том, чтобы оставить здесь Филатову? Сколько еще будем так бегать? Как понять ее, если я себя не понимаю?

«А ты не думал, что я ради тебя стараюсь?»

Думал. Знать бы еще зачем.

По пляжу, перерезая мне путь, несутся дети. Следом, на полном чиле, бредут их сверхрадостные родители. Нет, я в курсе, что после свадьбы есть жизнь. Примеров до хрена. Но сейчас срабатывает именно этот. Как запланированный спецэффект в фильме средней паршивости, он переключает с вайба гремучей агрессии в вайб вшивой романтики. Притопив в этом направлении, я даже улавливаю играющий на территории ресторана трек, в котором мужик поет, что он типа своей эту жизнь отдаст.

Ну, круто, че. Молоток.

Я не такой. Точка.

Но за грудиной что-то разбирает. Невозможно стопорнуть.

[1] Здесь: солнышко – солнечное сплетение.

[2] Флеш-рояль – последовательность из пяти одномастных карт, начинающихся с туза, например: Т, К, Д, В, 10. Самый сильный расклад в игре.

Это игра. Как пить дать, игра.

Я ускоряюсь. Агния замедляется. Одномоментно. Словно есть, блядь, какие-то гребаные правила, и мы оба не только знаем их, но и умеем им следовать.

Прием-прием. Сокол, я Стрела.

Филатова оборачивается, едва расстояние становится формальным.

Чин-чин перезаряженными взглядами, и поле, в три этапа дрогнув, расплывается, чтобы снова взять нас в полный, мать вашу, оборот. Синхронизируемся и расщепляем созданную зону свежими пробоями.

Так и получается, что до моря практически одновременно добираемся. Добираемся и замираем. Молча, не разгребая завалы нагроможденных эмоций, пялимся на слегка смазанный уже опустившейся темнотой горизонт. Сука, будто какие-то алые паруса ждем.

Говорить бы… Говорить бы обоим научиться. Спокойно, вкладывая смыслы.

Знаю же, что стоит лишь начать, и эмоции пересилят. И Ага знает. Потому и медлим.

Скинув ее туфли, ныряю ладонями в карманы брюк. На нервяке, собирая пальцы в кулаки, растягиваю ткань. Потом и вовсе… Нащупав зажигалку, пару раз проезжаюсь по кремню. Скрежет, треск, жжение – и я допираю, что творю.

Дебил, че.

Хотел бы сказать, что после неудавшегося фаер-шоу прихожу в себя. Но это ни хрена не правда.