– О Боже, Аги… – губы подруги кривятся, и из глаз снова выскальзывают слезинки. – Это так много значит! Спасибо тебе, моя дорогая!

После этих слов уже буквально кидаемся друг другу в объятия. Глажу Исю по спине и безобразно шмыгаю носом, но влагу, благо, удается сдержать.

– Надеюсь, твой Набиев не поскупится на шампанское, – роняю мгновением позже по пути к столу, зная, что торжество оплачивал парень Насти. – Мне страсть как нужно что-нибудь холодное, шипучее и хмельное.

– Организуем!

Как раз в этот момент нас перехватывает тот самый сотрудник, с которым Истомина разговаривала, когда я пришла.

– Я прошу прощения… Горячее уже можно подавать или ждем?

– Еще подождем, – шепчет подруга, подкрепляя свою просьбу извиняющейся и чрезвычайно любезной улыбкой. – Минут десять-пятнадцать, и, я думаю, все будут. Надеюсь, это не проблема?

– Вовсе нет, – заверяет ее мужчина. – Ждем.

– Спасибо!

И мы идем дальше.

Минуем увитую зеленью перголу, колышущиеся на ветру полупрозрачные белые шторы, несколько кадок с пальмами и еще парочку летающих штор, прежде чем я вижу сидящих за большим столом гостей.

В груди с визгом сходит с дистанции сердце. Раз, и нет его. Улетает вниз, провоцируя там маленький взрыв.

Долго держала под замком, но сейчас всплывает.

Егор Нечаев: Встретимся? Я подъеду.

Агния Филатова: Пока не готова.

Егор Нечаев: Че так?

Агния Филатова: Нужно время, чтобы принять мысль, что мы видели друг друга голыми. Я ведь, знаешь ли, еще помню, как все начиналось. Это странно.

Егор Нечаев: Что именно?

Агния Филатова: Все.

Егор Нечаев: Норм.

Егор Нечаев: И я не все видел. Ты закрылась.

Егор Нечаев: Пришли еще что-то.

Я скинула ему скачанное в интернете схематическое изображение с позами для секса.

Агния Филатова: Какую бы ты выбрал?

Егор Нечаев: Все.

Агния Филатова: Это вне правил. Можно выбрать только одну.

Егор Нечаев: Блядь.

Егор Нечаев: 5. Сидя между твоими бедрами, когда ты лежишь.

Агния Филатова: Почему?

Егор Нечаев: Чтобы до хрена видеть, Ага.

Агния Филатова: Мм-м…

Специально у Иси не спрашивала, будут ли «Драконы». Не хотела показывать, что подобное хоть как-то волнует. Вот даже ей не хотела. Такая я. Да и к чему вопросы? Предвидела с девяностопроцентной уверенностью, что будут. Это ведь друзья Набиева, а он, ко всему, банкует.

Черт.

[1] Кадуцей – древний символ в виде жезла, обвитого двумя змеями, часто с крыльями, являющийся атрибутом бога Гермеса, а позже ставший эмблемой медицины.

Яббаров, Пимченко, Рацкевич, Пахомов и, собственно, Набиев – все «Драконы» в сборе.

Только главного, как они говорят, Верховного, нет.

Совсем? Или пока? Непонятно.

Блядство. Форменное. Лютое.

Вот где его носит, а?! Я что, зря настраивалась на встречу? Прорабатывала образ. С особой тщательностью и пылким воодушевлением собиралась. Все напрасно? Так, что ли?!

Гадство. Гадство. Гадство. Говорю же вам!

Каждым чертовым нервом в усиленное напряжение собираюсь, однако в лице не меняюсь. Разве что чуточку скуки к своему фирменному спокойствию подмешиваю.

Отработанными, исключительно легкими и элегантными, но при этом быстрыми движениями одной руки поправляю съехавшее было плечо блузки и удостоверяюсь, что воланы обоих рукавчиков не задрались. После пробегаюсь по вырезу на груди и по линии центра вниз. А вот пояс и сформированный из него на спине узел не трогаю. Там, уверена, все держится, хотя кроме связанной на бант перемычки ничего более нет. Фишка этой кофточки как раз в том, чтобы держаться свободно, будто на одних только молитвах, а не сковывать меня, как смирительная рубашка.

Все в порядке. Все под контролем.

По обтянутому юбкой бедру прохожусь чисто по инерции. Уж ее-то проверять нужды точно нет. И посадка, и длина ближе к классике, без лишней дерзости. Я знаю меру и чувствую, когда ее стоит все же соблюсти.

Заглядывая на ходу в зеркало, отмечаю, как все-таки хорошо сочетается оранжевый с салатовым, и как удачно эти цвета оттеняют загар. Особенно эффектно работает оранжевый у лица, делая черты и без косметики, которой я сегодня намеренно не увлекалась, выразительнее и ярче.

Сжимая покрепче клатч, выкатываю одну из своих самых уверенных улыбок.

Настроения нет, но что ж теперь не портить его другим? Кто, если не я?

– Всем привет! – здороваюсь первой, чтобы со старта отжать контроль над ситуацией. Наш девиз непобедим: выбери себе роль раньше, чем общество навяжет тебе что-то из невостребованного и удобного для него. – Мечтала посетить Парк Юрского периода, а попала на кастинг с участием драконов. Что это? «Игры престолов» с их коронованными хищниками, «Шрек» со славными крылатыми ослами или старый добрый «Как приручить Беззубика[1]»? – отыгрывая, успеваю присесть за стол, интеллигентно стряхнуть себе на ноги салфетку, схватить бокал и, выкинув руку в сторону, подставить тот возникшему рядом официанту.

Последний медлит, затягивая созданный мной эпик момент какими-то нелепыми суевериями.

– На весу не наливают, – бормочет, розовея от смущения.

Смотрю на него и с той же улыбкой информирую:

– Мне можно, заюш.

Бедолага так волнуется, что, бросившись исполнять обязанности, хлещет шипучим мимо тары. Ох! Усердно и, естественно, неуклюже помогая мне вытереть руку, нервничает еще сильнее.

– Не страшно. Все хорошо. Я в порядке, – заверяю как можно мягче.

Он же реально как заяц. Я дышу – он дрожит.

Вот почему подобное бесчестие не творится с Егорынычем? Где справедливость?

Хотя…

Был бы он мне нужен, если бы так уж очевидно плыл?

Ответ однозначен: нет.

Это совсем неинтересно. Вон даже драконья братия посмеивается.

– Расслабьтесь, Александр. Не вы первый. При виде этой беды почти все сыпятся и теряют весла. Это мы после более близкого контакта с иммунитетами, да. Только потому держимся. Знаем ее.

Беды? Контакта? Знаем ее?

Да этот Яббаров совсем, что ли, охамел?

У меня от негодования аж давление подскакивает. Но я была бы не я, если бы выпустила во внешнюю проявленность что-то, кроме ироничной усмешки.

– О, да, Никитушка… У тебя, смотрю, прям броня. Успокаиваешь парня, а смотришь на меня и подмигиваешь тоже мне, – протягиваю с издевкой, которая оскорбительна именно из-за сопутствующей ей бесконечной лености праздного бытия. Прежде чем продолжить, делаю глоток шампанского, без какой-либо спешки смакую, разбирая на атомы пригашенные колючими пузырьками фруктовые ноты. – Вы в курсе, да, что игристое вино, как, впрочем, огромное количество привычных нашему поколению вещей, возникло совершенно случайно? – спрашиваю, демонстрируя то, насколько похеристически отношусь к оценочным суждениям других людей. – Из-за нестабильного климата в регионе Шампань. Осенью брожение останавливалось, виноделы решали, что продукт готов, разливали, а весной с повышением температуры дрожжи просыпались, и в закупоренных бутылках образовывался углекислый газ. Французы долго считали такое вино дефектным. Хм, – тут уже искренне улыбаюсь, потому как подобные истории у меня лично всегда вызывают какие-то особые теплые чувства. – А всем известный Дом Периньон, один из первых производителей шампанского, был монахом. Так вот.

Александр реально может расслабиться. Внимание всех присутствующих сосредотачивается на мне и все еще багровом после первого блока моей речи Яббарове.

– Монах? Ничего себе! – выдыхает сидящая рядом Ися.

– Во прикол... – бормочет еще кто-то из девчонок.

– Помню, где-то читал, что раньше все прибухивали, потому что вино было безопаснее воды, – отмечает Набиев.