И…

Первыми на свободу вырываются мурашки. Скинув ограничители, гремя кандалами, несутся от стоп до самой макушки. Кожа приобретает неестественные ей свойства. Кажется, что оголтелые твари устраивают по отсидке грязную оргию. Сразу за этим, как в коротком ролике про историю нашей планеты, чертова популяция в ускоренном режиме растет. За мурашками с ума сходят имеющиеся внутри плоти нервные окончания – решив, что им тоже пора бы обмануть природу и размножиться, бесстыдно скрещиваются, пусть половину этот процесс хоть убьет.

Дикость, скажете вы…

Я сама в шоке!

От радиоактивного взгляда благочестивого Нечаева у меня тут, понимаете ли, сношаются мурашки! И нервы! И еще черт знает кто! Или что… Неважно!

– У тебя ноги, Немезида… Я хуею… Чисто бесконечность, – делится Нечаев то ли своими острыми проблемами, то ли просто наблюдениями.

Не разобрать…

Главное, звучит так низко, будто вот-вот заглохнет, и при этом еще, несмотря на мат, умудряется оставаться вежливым. А у меня тут – еще раз напоминаю! – мурашки трахаются! И нервы! А душа кончает!

Ну у него же тоже??? Сам ведь говорил, что стоит мне заговорить…

– Засасывающая, я надеюсь, – искажаю на свой манер, выдавая интимные нотки.

Последние сами лезут. Играть не приходится.

Егорыныч склоняет голову, будто подобное необходимо, чтобы понять меня. Параллельно с этим его густые черные брови, поднимаясь, подпирают глубокими складками линию роста волос. Из ноздрей, пусть и без пара, валит густой выдох. Губы размыкаются, и между ними появляется призванный смочить пересохшую на высоких температурах плоть язык.

Все наши разговорчики имеют жесткие последствия…

Я так хочу ощутить этот язык, что непроизвольно сжимаюсь в области интимных зон, впервые столь отчетливо осознавая наличие и точное расположение у себя влагалища.

Жму «сейв[1]», но Нечаев с шумом выдыхает, толкая по воздуху тот самый секс, и свободу получают сразу несколько уровней опасных заключенных – пчелы и бабочки. Устроив разгром, каждая из них выгрызает по шмату там, где особенно тонко, где рвется и звенит.

– Убийственная.

– Бесконечность?

– Вся ты.

Мы говорим очень быстро. На срыве.

– И ты?..

– Готов лететь в тебя без тормозов.

Тараканы негодуют. Уверяют меня, что когда горит хата, теряется необходимость беречь сарай. И я пускаю их к своим мозгам.

С той секунды никакого сопротивления нет.

Сила влияния Егора Нечаева берет в оборот мои разум, душу и тело. Еще я теряю какой-то защитный слой. А может, сразу несколько. Из-за этого на уровне сознания становится дико, прям до одури, страшно, а на уровне подсознания – до глупого безопасно и хорошо.

Я должна соблазнять, управлять процессом сближения и укреплять Нечаева в его намерении овладеть мной до зрелого решения жениться.

Но…

Я не могу. Поводья выскальзывают.

Чтоб его! Что с ним не так, а?!

– Я только после свадьбы дам, – говорю по факту, но, блин, абсолютно невпопад.

Плохо. Очень плохо.

Глядя на накатывающие на берег волны, втягиваю запах соли и водорослей и лихорадочно соображаю, как вести переговоры.

Нечаев смеется. До сих пор считает, что загоны про свадьбу – тупо прикол. А у моей нервной системы от его смеха случается эпидемия свирепого гриппа со всеми вытекающими на расплодившуюся было толпу последствиями.

Глушу все, буквально на миг, чтобы накопить силы и, подбирая под себя ноги, стремительно дернуться по сиденью к Нечаеву. Вдавившись грудью ему в грудь, ловлю сосками какие-то инопланетные волны. Кажется, гребаной вибрации хватит, чтобы призвать на землю все космические корабли Вселенной. Расплываясь, она если не оглушает, то утаскивает в многомерное пространство с не такими однозначными законами точно. Сдерживаю стон, но не вздох.

На этом облаке, обхватывая ладонями лицо Егора и потираясь о него носом, и толкаю сгенерированную бьющимся в панике мозгом речь:

– Я стала фанаткой дыма, моторного масла, сандала и мускуса… Тебя, Нечаев. Я стала фанаткой тебя, представляешь? Слышишь, как задыхаюсь сейчас? Потому что ты! Из-за тебя! Тобой надышаться не могу! Что творится внутри, представляешь? Я вся пылаю. Каждую секунду одна из клеток сгорает и осыпается жаром в низ тела. Туда, куда ты так хочешь попасть. Я тоже хочу. Чувствую это постоянно. Чувствую напряжение и дикую, перманентно растущую потребность в тебе. Там. Готова принять весь твой потенциал. Но для этого мне нужны гарантии – акт на собственность и твоя фамилия. Иначе никак.

[1] Здесь: сейв – кнопка сохранения в игре.

Признания Немезиды, ее голые фотки, прикосновения – это, мать вашу, долбаный фулл-хаус[1]. На подкреплении голос, от которого у меня отлетает душа, и запах, ради которого я эту душу вверяю темным силам.

Пусть все то, что Агния в эти секунды транслирует, отдает внезапным помрачнением восприятия, сознания, рассудка. Пусть звучит, как расшифровка обсессивных галлюцинаций. Пусть, блядь. Мне похуй. Так похуй, о чем самая крайняя часть ее речи. Похуй на последствия, ответственность и обязательства. Все атрибуты власти к тому моменту стоят колом. Так что уйти от соблазна я даже не пытаюсь. На срыве прибираю лукавую к рукам и, купируя очаг гребаного безумия, припекаю ее болтливый рот своим.

Филатова ломается чисто на импульсе, не возражая в целом против контакта. Ведет плечами, которые я сжимаю, вверх и назад. С адски горячим стоном и свойственным ей одной рафинированным эротизмом проседает.

Ох, блядь…

Напрашивается же. Пиздец как напрашивается.

Метнув языком по кольцу ее губ, пробиваюсь внутрь. Стремительно собираю высший сорт запрещенки, на которой вот-вот да все никак не сторчусь.

Что она там говорила про клетки? Чувствую, как разрушаются мои.

Немезида урчит на кошачьем, создавая разрывные вибрации – внутри себя, между нами, во мне.

– Нечаев… Ты мой, понял?..

Не уверен, что именно слышу это агрессивное заявление, потому что целоваться мы, вроде как, ни на миг не перестаем. Все лишь набирает обороты. Но каким-то чертовым образом Ага свои права, блядь, предъявляет.

Я спохватываюсь и тоже наваливаю. Без мозгов же.

– Это ты – моя. Не путай. Ты. Ты – моя. Пизда тебе. Пизда.

Разгон ебашит эпический.

Повизгивая, Филатова в трясучке, как будто на переизбытке эмоций и ощущений, дергается то вверх, то вниз. Держу сученьку, пока она напирает и в растущем исступлении вцепляется мне в уши, волосы, шею.

Качели так раскачивает, что кажется, в какой-то момент со скрипами, рисуя искрами солнышко, тупо по оси пойдем.

Человечество не в курсе, а у нас, походу, исторический день. Два симбионта в борьбе за власть спаиваются в один организм, чтобы на выходе в открытый космос атаковать планету ни в чем не повинных гуманоидов.

Немезида то и дело рычит. Все действия с явно отбитой головой совершает, а целует при этом чувственно, нежно. Пока я жру ее рот, столь же одержимо засасывает глубже. Для этого меня на себя и тянет. Для этого загоняет под кожу когти. Для этого лезет все ближе, все выше, пытаясь оседлать.

Трудно держать контроль, когда вся моя жизнь распадается на атомы.

Перекреститься или раздеться?

Упасть на колени…

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Сидя между твоими бедрами, когда ты лежишь…

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Наездница.

Догги.

Шестьдесят девять.

ФОТКИ. ФОТКИ. ФОТКИ.

Я вся пылаю.

Тоже хочу.

Готова принять весь твой потенциал.

ФОТКИ. ФО-О-ОТКИ…

Я реагирую не только на контакт в настоящем, но и на все то, что было до него. На доводящую до перегруза красоту обнаженного тела Филатовой. На ее резкие развратные, почти что любовные признания. На все намеки и чертовы загадки. На травящие волю меткие обещания. На каждый элемент нового уровня наших ни хрена не понятных отношений. На все то, что напрочь лишило не просто сна – покоя в принципе.