Заводская сборка не предусматривает феерических эмоциональных реакций. Она их запрещает. Но с подачи Филатовой я, нет-нет, и рычу, как зараженная бешенством зверюга. Сейчас именно тот случай, когда это «нет-нет» срабатывает. Предельно искренний и предельно злой, но исключительно культурный вопрос «Чего, блядь?» не ограничивается внутренними подрывами и сопутствующим ему грохотом. С хрипами валит по пересохшим путям. А уж с уст и вовсе на мощной комбинации сходит – смеси яростной дрожи, сухого свиста и того самого низкого рычания.
Агния со всей своей королевской упоротостью высокомерно поджимает губы и внаглую давит меня взглядом.
– Че замолчала?.. Какой, блядь, замуж?! Напрочь крышей поехала?!
– Ты сейчас та-а-ак бездарно рискуешь, Нечаев… – запугивает эта, чтоб ее, невменозная, словно бабка с солью на перекрестке, не повышая тон выше шелестящего шепота.
– Рискую? Чем? – кидаю я резко и рвано.
Она орет:
– Всем!!!
Я ржу, блядь. Тупо ржу.
Одномоментно прикрывая веки, веду пятерней по вспыхнувшей роже, словно это может помочь снять с глаз пелену.
– Ты дурак? Что смешного?! Что смешного, я тебя спрашиваю?! Что смешного-о-о?! – начинает истерить Немезида.
Пелена, будь она неладна, на месте. Нравится же то, что вижу, когда вновь на Филатову смотрю, несмотря на понимание, чем этот небесный премиум грозит. Мать вашу, так нравится, что за ребрами, как по расписанию, лютая неразбериха стартует. Подвисая, забываю, кто я, чей сын и чем живу.
Тело таким тяжелым становится, словно его изнутри медленно заливают свинцом. Густым, сука, горячим свинцом, который без каких-либо движений с моей стороны колышется ленивыми вязкими волнами.
Нельзя, блядь. Просто нельзя быть такой красивой. Не знаю, как и на каком уровне, но это должны запретить.
– Ты парила, что разговоры про женитьбу сугубо для матери, – вытягиваю сурово, приставляя ко лбу Филатовой пальцы в виде ствола. Большим подергиваю, пока говорю, словно играя курком. – Что этими разговорами ее успокаивала.
Ага усмехается, на раз-два сбивая с толку своей чертовой неземной харизмой.
– Запомнил, да? Всегда так избирателен? – толкает, смахивая мою руку. – Я ведь и другое говорила, Егор! Сутками тебе, блин, рассказывала, что хочу быть Нечаевой! Что мне нужны четкие гарантии! Тебе сложно, знаешь ли, доверять! Воевали пять лет! Вдруг опять издеваешься?
– Тебе, как бы, тоже сложно доверять. И дело даже не в войне, Ага… – выдаю сдержанным до скрипа голосом. – Каким боком ко всему этому брак? В моей семье хуйней не страдают. Если женятся, то навсегда. В сознательном возрасте, блядь. Не в восемнадцать. Ты, мать твою, куда лезешь сейчас? Перед всеми меня опустить решила? Выебать мозг мне, моей семье? Откатать номер, разнести все и свалить?
– Хочу быть Нечаевой! Женись или катись! – стоит на своем, не вдаваясь в детали, к херам пропуская весь выпущенный мной текст.
Так бесит в моменте, что на очередном окатывающем солеными брызгами приливе мелькает желание схватить ее и зашвырнуть в море.
Двинув челюстями, свирепо веду языком по зубам. Застывая за нижней губой, в тихой ярости толкаю ее наружу, пока соль не попадает в рот.
– Тебе нужна победа? В этом все дело? – предполагаю, будучи уверенным в этом, но желая получить подтверждение.
Филатова вскидывается и, падая в привычный для себя раж, с горящими глазами дает мне его:
– Проигравших не будет! Свадьба – идеальное завершение пятилетней войны! Представь, в каком шоке все будут! Что твои, что мои – они же просто охренеют!
Охреневаю сейчас я.
Охреневаю и выплевываю:
– Ты, блядь, бредишь.
– Но ты же хочешь быть со мной? Хочешь, чтобы все свидетели наших сражений увидели, что ты меня покорил? Покорил саму Королеву! – расписывает, захлебываясь своим экстремально большим и максимально дурным самомнением. И я не спорю –пробирает. Пьянит кровь и на этой тяжелой интоксикации кидает в эйфорию. Хотел бы вкусить те чувства, что она расписывает, но без последствий в виде пожизненного ярма. Как-то иначе. – Я – очень ценный приз, Нечаев! Потешь свое эго! – продолжает свою кампанию Немезида, все сильнее распаляясь. – Ты же ради меня от НХЛ отказался! Что тебе стоит жениться? Хочешь сказать, это все так, ерунда?
– На самом деле… – сиплю сдавленно. Прочищаю горло и отрывисто поясняю: – Я никогда не горел хоккеем. Мне футбол нравился. Но там уже был Ян, а я мериться не хотел. Вот и ушел в свободное поле.
Аге мои слова не нравятся. Она из-за них форменно психует.
– Врешь! Все ты врешь, Нечаев! – горланит, резко присаживая ладонями мне в грудь. – Не надо так со мной!
Прихуевшая сучка!
Ловлю, перехватываю и в очередной раз в лицо ей рычу:
– Как так?
– Делать вид, что все неважно! Я не прощу!
Взлетая, ракета сбрасывает несколько ступеней. Нечто подобное сейчас происходит с моим сердцем. Низ сгорает и отпадает, а остальное на сумасшедшей скорости взмывает вверх.
– Для начала перестань орать. Говорил уже сто раз: я ором не общаюсь.
– Как тут не орать?! Ты, блин, ни черта не понимаешь, что я говорю! Ничего до тебя не доходит!
– Все я понимаю, Ага.
– Егор… Егорчик… – по голосу, который вдруг становится сокрушающе-нежным, с дрожью врубаюсь, что она в очередной раз меняет тактику. – Психологами выведена такая штука – страх отвержения. У меня он есть, Егор. Это проявляется в острой потребности в любви, восхищении, безоговорочном признании… Классически хорошей я быть не могу. Не тот характер. Поэтому всю свою жизнь я выбираю быть лучшей. Чтобы люди, даже если я им не очень-то симпатична, были вынуждены со мной считаться. Только оставаясь лучшей, я спокойна. Если эффекта «вау» не случается, меня раздирает страх. Мне недостаточно просто нравиться тебе, понимаешь? Я же тебя выбрала! Выбрала, как лучшего! Хочу, чтобы тебе от меня сносило башню! Чтобы ты даже не думал, когда я о чем-то прошу! Чтобы не сомневался, чью сторону занимать, когда мир делится! Чтобы ради меня всему этому чертовому миру мог объявить войну! Вместе мы – сила!
«Держитесь крепче», – называется. – «Сейчас я тут все разнесу!»
Мой гребаный мозг тулит в отключку, напрочь отказываясь переваривать сказанное. Да и тело поступает не лучше – я его банально не чувствую. А значит, не могу контролировать, какие реакции пропускаю. Слизистые, кожу – все так жжет, словно Филатова не словами под давлением дала, а чистым огнем.
– Хочешь, чтобы мне сносило башню? – хриплю, странно хмыкая. – Так, значит?..
– Да! – радуется, полагая, что я повелся.
– Ага… – пытаюсь сказать что-то нейтральное.
Но она снова со всем своим лихим энтузиазмом набрасывается:
– Скажи, что мы поженимся! Скажи, что любишь меня!
И я, сука, взрываюсь.
– Ты, блядь, ненормальная?! – накрываю громоподобным криком.
Агния отшатывается. На автомате ловлю, не позволяя упасть. Грубо хватаю за лицо. Одной лапой с такой силой стискивая нижнюю часть, что губы выкручивает в кривое сердце.
– С меня хватит, Филатова, – высекаю на пике кипучей злости, не давая себе застрять на ее рту. Взгляд лишь пару раз скатывается. По факту в глаза ей вливаю, когда продолжаю рубить: – Хватит твоих гадючьих ребусов, всех каламбуров, сраных пародий и долбаных каруселей. Гений, блядь, словесной эквилибристики! Еби мозги кому-то потупее.
Она пытается прижарить мне по роже. Мешает то, что я встаю, а она, хоть и вцепляется когтями, не поспевает. Лишь шею раздирает.
– Ты-ы-ы-ы!.. Гребаный мудак! Даже фамилией Нечаев недостоин называться! – орет уже вслед, вынуждая остановиться. – Ублюдок! Тварь! Трус конченый! Позорная ошибка! – гасит и гасит мне в спину. Медленно разворачиваюсь, чтобы тормознуть стерву взглядом созревшего убивать. Только ей похер. Она сама в режиме маньячины. – Значит, ярить меня он готов по первому, блядь, зову! А как жениться, так «хватит» говорит! Иш-ш-шь! Жалкий червяк! Я забыла стоп-слово, понял?! Это ты! Ты пародия! Сраная пародия действительно достойного человека – вожака всех Нечаевых! Думал, член свой великий выкатишь, и я позволю тебе себя отыметь?! Выкуси, смертник! У тебя был один шанс! Один гребаный шанс! Жениться на мне и все получить! Ты его профукал! Живи теперь с этой мыслью! Поня-а-ал?! – этот свирепый булшит[1] стынет на моих нервах особым, сука, слоем – каленым, жестким, электрическим. Прошивает по периметру так, что аж плоть горит. А после, когда лукавая, усмехаясь, затягивает новую, экстремально ласковую песнь, эти чертовы, сдобренные ядовитой химозой волокна шипят, шкворчат и выстреливают: – А завтра, где-то между обедом и полдником – надо ж выспаться хорошенько! – я подошью в папочку нашу с тобой переписочку и понесу ее на рассмотрение твоему папочке. Он, конечно, очень разозлится. Еще сильнее расстроится. Ну, что такого гнусного подлеца воспитал! Ах… А я еще рыдать, бедная, очень горько буду… Скажу, что ты уже обчистил мою сокровищницу! Я ведь та-а-ак тебя люблю! Ах! Что думаешь??? Наверное, наш дорогой папочка «хочешь – не хочешь» не спросит! Заставит жениться! Хм. А я вот не знаю теперь, соглашаться ли… Хм… Если и соглашусь, никогда тебе не дам! Это уже точно! Потерял право!
