(Когда в новостях будут показывать запись Кристины, то скажут, что это батарейка села, и больше до появления скорой снять ничего не удалось. Никто не возразит. Объяснить это так, чтобы хоть кто-то поверил, невозможно.)

А на футбольном поле под горьким февральским небом все видят вот что: Мелани стоит на коленях возле Гарри, уперевшись руками в поросшую травой землю слева и справа от его головы, целует его так, будто боится, что его сейчас отнимут. В школе уже привыкли, что эти двое особо и не скрываются, еще с девятого класса, но очень странно смотреть, как она целует его, а он при этом ее не обнимает, вот все и пялятся. Может, именно поэтому Гарри поднимает руки, обхватывает Мел и только потом отвечает на ее поцелуй, и они замирают в объятиях, которые будут длиться вечно.

Наконец Гарри отрывается от Мел, но лишь для того, чтобы заглянуть ей в лицо широко распахнутыми обиженными глазами, и говорит:

– Ты упала.

– Ты тоже.

– Я думал, ты умерла.

Он не говорит (да ему и не нужно), что уже давным-давно, как и она сама, свыкся с мыслью, что он ее переживет, если не случится чудо, если их не выручит какое-нибудь клише из тех романтических книжек для подростков, которые ему нравятся гораздо больше, чем ей, эти книжки она таскает в сумочке, чтобы ему было что почитать, когда они одни и некому над ним потешаться; с мыслью, что точно застанет ее смерть и похоронит ее, а все захотят, чтобы он жил дальше, один в мире без Мелани.

(Все это она знает. Зато не знает, что уже давным-давно Гарри сдал анализ, чтобы пройти проверку на совместимость, узнать, не сможет ли он стать тем самым донором, на появление которого Мелани так старается не надеяться. Но они несовместимы. Гарри не может ее спасти. Если б мог, уже бы спас, придумал бы какой-нибудь способ самоубийства, чтобы она смогла получить его сердце и остаться там, где ее место, пусть даже они не смогут жить в этом мире вдвоем.)

Мелани смотрит на него печально и смиренно, воздух тяжелеет от их невысказанного знания. Гарри знает, что Мел собирается умереть этим летом, если не случится то самое чудо; что она не хочет, чтоб он уехал в колледж, а дома осталась умирающая подружка. Знает, что она решила, будто должна разбить ему сердце, чтобы ее собственное сердце не погубило их обоих. Знает, что она ошибается, и знает, что она сама этого не знает, поэтому Гарри ничего не говорит, ведь он не может ей помешать.

Он отдал бы все на свете, чтобы ей помешать.

– Ты не можешь, – он притягивает ее к себе, одновременно садясь, и прижимает к груди с такой силой, что чувствует, как под пальцами подаются ребра. Если не ослабить объятия, он сделает Мелани больно, но Гарри не может их ослабить. – Не можешь, – повторяет он, уткнувшись носом в ее шею, в ее волосы, чувствуя запах ее кожи и мятного геля для душа.

– Я здесь, с тобой, – говорит Мелани, похлопывая его по спине.

Воют сирены, значит, скорая уже едет: Тревор умудрился растолкать кого-то из впавших в ступор учеников, и этот кто-то набрал 911 и вызвал врачей. Мелани вскидывается, в звуке сирен она ясно угадывает, что сейчас будет, и потому, отпрянув от Гарри, так проворно вскакивает, что он цепляется за пустоту.

– Мне нельзя здесь оставаться, – торопливо говорит она, не улавливая иронии – ведь эта фраза так контрастирует с предыдущей.

– Врачи из скорой проверят, все ли с тобой в порядке. – Гарри и сам медленно поднимается на ноги.

С Мелани совсем не все в порядке. Она знает, что с ней не все в порядке, потому что до сих пор не чувствует биения сердца, не чувствует боли, которая не покидала ее вот уже много-много лет. Но почему-то все это совершенно не важно, а важно то, что…

– Папа запретил мне идти на тренировку. Если ему позвонят (а они точно ему позвонят, даже если после осмотра выяснится, что со мной все хорошо), он не выпустит меня из дома. Я пропущу танцы. Мне нельзя здесь оставаться.

В данный момент, несмотря ни на что, Мелани может думать только об этих танцах, другого будущего она сейчас не видит. Никто ее не остановит, даже Гарри, она разворачивается и припускает бегом по футбольному полю – бежит, в самом деле бежит, так, как бегала в детстве, когда слова «врожденная сердечная недостаточность» были просто словами, которыми так любят кидаться взрослые, а не чем-то настоящим, способным повлиять на их жизнь. Гарри вот уже много лет не видел, чтобы Мелани так бегала.

Он смотрит ей вслед, но не окликает, ведь он так же сильно хочет пойти с ней на танцы. Им семнадцать, они плохо осознают, что такое долгосрочные последствия. Сколько оба себя помнят, они жили от одного удара сердца до другого, и, если бы не научились жить настоящим, это была бы не жизнь.

Когда прибывает скорая, футболисты выпихивают Гарри вперед и заявляют, что его нужно осмотреть, так что у него нет времени глядеть вслед убегающей Мелани. Остается только надеяться, что ее отец ни о чем не узнает.

(Конечно, узнает, точно узнает, хотя бы из тех же вечерних новостей. Но тогда уже будет слишком поздно – он не успеет вмешаться. Его роль разъяснится позже, когда они лучше поймут происходящее. В конце концов, доктор Косгроув многое сделал еще до начала этой истории, так что сейчас он уже не настолько для нее важен.)

Мелани бежит под серым февральским небом, в котором укрылась за облаками угасающая червивая луна, хотя Мел и не знает еще этого названия – у нее пока не было повода выучить все те слова, которыми различают и размечают время и смену сезонов. Земля под ногами мягче, чем должна быть в феврале, уже оттепель, все готовится к предстоящей весне, и кроссовки раз за разом увязают в грязи, которая чвакает и чавкает под ногами, грозясь засосать их совсем. Но у Мелани всегда были сильные ноги, пусть сердце и оставалось слабым, даже когда приходилось дни напролет просиживать за письменным столом и поддерживать тонус мышц при помощи физиотерапии. Мелани раз за разом высвобождает ноги и бежит.

И в какой-то момент бежит уже не для того, чтобы сбежать, а просто ради самого бега, чтобы чувствовать, как хорошо слушаются ноги, как обдувает лицо ветром, как пружинит под ногами земля, как расстилается над головой небо. Ничего не болит. Совсем ничего. Она не чувствует пульс, но боль преследовала ее всю жизнь, поэтому сейчас Мелани все равно. Она не хочет его чувствовать. Хочет просто бежать.

И бежит.

Бежит, пока школа позади не скрывается из виду; бежит, пока врачи скорой осматривают Гарри (они объявляют, что у него чуть повышена температура, но это нормально, он же только что был на футбольной тренировке, беспокоиться не о чем, все в пределах нормы, нет-нет, все в порядке); бежит, и никто из учеников не говорит врачам, что она тоже была на поле, никто не указывает на валяющиеся на земле помпоны – там, где Мелани рухнула на траву, – никто ее не выдает; Кристина уже запостила свое видео, и когда она полезет проверять сообщения, то увидит запрос от местной студии новостей, но это же не стукачество, нет-нет, она не стукачка, просто ухватилась обеими руками за хорошую возможность засветиться в интернете, как сделал бы любой вменяемый ребенок, выросший в эпоху социальных сетей. Мелани не обидится. Мелани вообще ни на что не обижается, если только не расстроить Гарри. Она бежит, и вот ее улица, вот ее дом, на подъездной дорожке стоит отцовская машина, и тут она наконец замедляется.

Не то чтобы Роланд Косгроув был плохим человеком, или жестоким человеком, или чересчур строгим отцом. Просто он потерял любовь всей жизни из-за осложнений при беременности, и в итоге одна его дочь погибла, а другая живет, но обречена, и сердце ее потихоньку замедляется, словно кончается завод в стеклянных часах, и жизнь в ней приходится поддерживать целой бригаде медиков. Его собственная жизнь в последние семнадцать лет почти целиком была посвящена тому, чтобы Мелани не умерла; совершенно очевидно, что Роланд не представляет, как будет жить без нее. Мелани очень жаль, что она не увидит того мужчину, в которого суждено превратиться Гарри. Но она очень рада, что не придется смотреть, как рассыпается на части отец. Смерть избавит ее и от того, и от другого зрелища.