Всю жизнь она поступала наперекор отцу, начиная с их с Гарри первого поцелуя и заканчивая командой чирлидеров (печальный список достижений, но ей ведь, в конце концов, только семнадцать, и сверстники не слишком далеко от нее ушли, хотя ей и грустно смотреть на их фото в «Инстаграме»[4], на эти селфи, снимки, сделанные на каникулах, приключения, о которых ей остается только мечтать). Отец просто хочет ее защитить. Просто хочет обеспечить ей безопасность, пока может, ведь времени у нее в обрез.

У Мелани всегда было мало времени. Когда Роланду Косгроуву в больнице дали подержать новорожденную (ей тогда исполнилось почти шесть недель, и состояние наконец достаточно стабилизировалось), он уже успел побеседовать с доктором, двумя специалистами и советником при больнице и знал, что она вряд ли доживет до года, не говоря уже о пяти. Не говоря уже о семнадцати. Но он заботился о ней, опекал, защищал, удерживал на этом свете. Его малышка – это чудо, которое сотворила медицина, трудясь бок о бок с алхимией, и, если сама Мелани не в состоянии этого оценить, значит, ему просто надо ценить это за них обоих, и в один прекрасный день она наконец поймет, чтó он для нее сделал. Чем пожертвовал, чем заплатил за ее безопасную, безмятежную жизнь.

Тихо и осторожно Мелани заходит в собственный двор, огибает дом, стараясь не мелькать перед окнами тех комнат, где в это время дня может оказаться отец, и вот оно, идеальное клише – дуб прямо под окном ее спальни. Семейная легенда гласит, что это дерево очень любила ее мать, поэтому отец его не срубил. Мелани лазала по своему разлюбезному дубу вверх-вниз с тех самых пор, как ей исполнилось шесть и она могла улизнуть от родителя на несколько драгоценных минут, чтобы поспорить с гравитацией. Вся ее проприоцепция сформировалась, когда она прыгала на кровати и болталась на ветке старого дуба, и она любит это дерево, для нее оно как нянечка, которую ей всегда так хотелось иметь.

Лишь однажды отец всерьез пригрозил его срубить. Мелани тогда было семь, и Гарри тайком забрался по ветвям в ее комнату, она болела и заснула после школы, а Гарри решил, что она умерла, и перепугался насмерть. Мел умоляла отца не рубить дуб, просила и плакала до тех пор, пока он не согласился, но при условии, что они двое никогда больше не будут по нему лазать, и, поскольку Мелани понимала, что после того случая Гарри дуба боится, то с легкостью дала обещание, которое сама не собиралась исполнять. Она все еще частенько лазает на дуб. Гарри больше не залезал на него никогда.

Подтянувшись на нижнюю ветку, Мелани замирает и ждет, не кольнет ли коварное сердце. Но нет. Она по-прежнему не чувствует боли, не ощущает истошного трепыхания в груди.

Пульса у нее нет, но об этом Мелани будет волноваться когда-нибудь потом, если начнутся проблемы. А прямо здесь и сейчас она все еще испытывает облегчение.

Совершенно бесшумно Мелани карабкается вверх, к окну спальни на втором этаже, к своему тихому убежищу.

К дому.

Мелани никогда не бывала на первом этаже в кабинете отца в тот момент, когда она сама влезает в спальню через окно. Как Роланд ни старался, ему так и не удалось полностью обратить причинно-следственные связи в своем доме, а даже если б удалось, ему бы точно не пришло в голову приглашать дочку к себе и демонстрировать ей, что он всегда знает, где она. Поэтому Мелани и не подозревает, что, когда она влезает или вылезает в окно, доска на полу чуть прогибается под ногой. В спальне этого не слышно – звуки заглушает ковер. Но вот на первом этаже, о да, на первом этаже раздается громкий скрип.

Прижав к уху телефонную трубку, Роланд смотрит на потолок и хмурится – дочь вернулась. Он знает, что она тайком улизнула на тренировку Гарри, ведь Мелани вовсе не такая ловкая, как ей самой кажется. Ей семнадцать, и обманываться насчет своей ловкости ей в буквальном смысле необходимо для выживания. А еще Роланд знает, что тренировка закончится только через два часа, потому что в кухне на холодильнике висит расписание. Ей еще рано домой.

Если бы мальчишка наконец-то сумел взять себя в руки, включить голову и порвать с Мелани, пока она сама не порвала с ним, попросту сойдя в могилу, она бы плакала – Роланд достаточно хорошо знает свою дочь. Мелани вошла бы через дверь и рыдала бы так, будто, если сильно постараться, все печали можно избыть слезами, но она пробралась, как ей кажется, незаметно, а значит, не так уж сильно огорчена.

Тогда почему так рано? К этой тайне Роланд отношения не имеет, а такие тайны его не интересуют: уж точно не сегодня, когда у него второй по тревожности звонок за прошедший год. Уильям Монро, Зимний король, который вот уже три сотни лет держал при себе корону, не давая ей перейти в другие руки, мертв. Его королева каким-то образом пробудилась от наведенного сна и явилась на взлетную полосу, на которой разгонялся отвозящий Монро в Миннеаполис самолет. Бросилась под него и умерла. Монро умер мгновением спустя, потому что не смог достаточно быстро переключиться на другого летнего претендента поблизости.

С этими природными вечно так. Им нужен особый ключик, оборотная сторона медали. Искусственные подходят лучше, лучше приспосабливаются, формируют разнонаправленные связи. Природные почти никогда не выстраивают новую связь, утратив двойника, поэтому тоже гибнут, словно потерявшиеся в бурном море корабли.

Уильям Монро был падальщиком и трусом, почти все время тратил на то, чтобы сбежать от собственной смерти, и не успевал при этом жить той жизнью, за которую так бился. Но Монро был удобен, знаком. Если корона снова в игре, у Роланда нет власти, чтобы ее направить.

У него даже нет власти допустить или не допустить Мелани до состязания. Она его любимая доченька и его величайший неудачный эксперимент – ее тело не выдержит корону. В последние несколько лет Роланд пытался поправить то, что сам натворил, пытался сделать Мелани тем, чем она и должна была изначально стать, и теперь ему представился единственный шанс узнать, получилось ли.

Она здесь. В своей комнате, на своем месте, не бежит к нему в кабинет и не бросается ему на шею в ужасе от того, что с ней происходит, значит, вероятно, с ней ничего и не происходит. Может, тогда, в самом начале, у него все вышло гораздо хуже, чем он думает, а может, потом вышло гораздо лучше, и она превратится в обычную умирающую девочку.

Один раз Роланд ее уже обрек. А может, и спас.

Отцу странно на такое надеяться. В любом случае этого должно хватить.

В телефонной трубке интересуются, куда он подевался. Роланд заставляет себя сосредоточиться и отвечает:

– Да-да, я тут.

– Хорошо. Момент чрезвычайно неудачный. Мы знаем только, что мистер Монро хотел улететь из страны, потому что решил, что мы больше не сможем его защитить, ведь в Американском алхимическом конгрессе погибло столько народу. Он мог бы помочь нам восстановиться, но вместо этого бежал.

– Мы всегда знали, что он трус.

– В смысле, мы всегда знали, что Рид считает его трусом. Ну что ж, Рида больше нет, и его уже не вернуть.

– Это правда, – кивает Роланд. – Его больше нет.

Осенью он был там, где раньше располагалась лаборатория Рида; тогда в небе светила охотничья луна, и Роланд собственноручно обыскал пепелище. Все труды Рида сгинули. Сам Рид сгинул, а с ним и эта чудовищная кукла, женщина, которую он звал своей правой рукой. Два чудища сгинули, и Америке это только на пользу, но сперва им нужно все вернуть и восстановить, и все это так некстати.

– Прошу прощения. Восемь месяцев назад это не входило в мою компетенцию.

– Не страшно. Мы все сейчас приспосабливаемся к новому статус-кво.

И этот статус-кво подразумевает, что два сильнейших воплощения, какие только видел мир, оба искусственно созданные и оба не испытывающие ни малейшей благодарности к своим создателям, разгуливают на свободе и делают что вздумается.

Предпринимались разные попытки отыскать Доктрину, с поисками, даже при учете весьма скудной информации, предоставленной Ридом, не должно было возникнуть проблем: было известно, что часть уравнения, отвечающая за язык, ведет себя сдержанно и смирилась со своим местом во вселенной, а вот та, которая отвечает за математику, имеет склонность к крикливости и эффектности и просто не в силах не привлекать к себе внимание. Вместе они получили в свое распоряжение такую силищу, что должны были сиять, как маяк на горизонте, указывая преследователям путь к Невозможному городу.