И хотя Гарри прекрасно знает, и Мелани знает, и Мелани знает, что Гарри знает: никто не будет открыто осуждать ее сегодняшний наряд, – Гарри также знает, что она изо всех сил постарается сделать этот вечер как можно более нормальным, потому что хочет, чтобы у Гарри был нормальный вечер. Наверное, Мел – самый добрый человек из всех, кого он знает, и иногда ему так хочется, чтобы она меньше внимания уделяла ему и больше – самой себе.
Ему от Мел нужно лишь одно, и именно этого, как он хорошо понимает, она дать ему не может; глядя в зеркало и поправляя галстук, Гарри желает этого больше всего на свете. Желает и всегда желал лишь одного – чтобы Мелани его не покидала.
Уже февраль, но в комнате жарко, как в сауне, хочется снять пиджак, и Гарри снимает его, перекидывает через плечо и внимательно изучает себя в зеркале. Вид вполне обыденный. Как у мальчишки, который совершенно не переживает из-за того, что его девушка грохнулась на землю прямо у него на глазах (когда у нее закатились глаза, Гарри решил, что на этот раз все, ощутил, как разбилось сердце, ощутил в глубине души стыд, потому что, пока она падала, испытал облегчение), или из-за того, что медики из скорой не отпускали его, пока за ним не приехали родители.
Папа с мамой просили его сегодня остаться дома. И разрешили пойти на танцы, лишь когда Гарри пустил в ход свой козырь – умирающую подружку. Он поправляет бутоньерку и хмурится. Когда он ее приколол, она выглядела прекрасно – бутоны едва раскрылись, а теперь цветы полностью распустились и роза уже почти размером с ладонь.
У них с Мелани должны быть одинаковые бутоньерки, но они будут совсем не похожи, разве что оба пакетика с подкормкой, которые ему дал флорист в цветочном, сработали как-то не так. Бутоньерка Мел ждет своего часа в холодильнике на первом этаже – бутоны и плотно свернутые листочки должны продержаться весь вечер. Гарри понятия не имеет, как объяснить столь бурное цветение; может, виновата царящая в комнате жара.
Ему жара всегда была нипочем. Он знает, что Мел больше по душе холод, она никогда не дрожит в кинотеатре, когда кондиционер работает на полную, даже если Гарри и хотелось бы, чтоб дрожала, ведь, когда твоя девушка дрожит, она к тебе льнет, а какой смысл торчать вдвоем в социально одобряемом темном местечке, если даже не пообниматься? Сам Гарри никогда особенно не потеет и ни разу в жизни летом не обгорел, даже если расхаживал без солнцезащитного крема и буквально на это напрашивался. Будто солнце его любит. И так было всегда.
Он загорает, но не обгорает, а Мелани всегда прохладная, но не мерзнет, и так было всегда; пусть Гарри и собирается попросить папу проверить регулятор температуры в комнате, ему на самом деле плевать, что тут жарища. Лишь бы не испортилась бутоньерка.
Мел не рассердится. Она никогда не сердится, если видит, что он старался. Она сердится, когда Гарри ведет себя глупо и гадко, но он изо всех сил пытается так не делать и ради нее, и ради себя самого.
В конце концов Гарри Марчу неизбежно суждено превратиться в бедного мальчугана, у которого умерла любимая девушка, как грустно, какая трагедия, что бы он ни делал, как бы ни желал, чтобы все сложилось иначе. Меньшее, что он может, так это делать Мел счастливой, пока этого не произошло.
Так, с пиджаком, беззаботно перекинутым через плечо, Гарри выходит из комнаты, бросает ключи от машины в карман и вприпрыжку спускается на первый этаж.
Если бы не вся эта тягомотина – моя девушка умирает, и никто ничего не может с этим поделать, – Гарри можно было бы назвать счастливчиком. Его родители весьма состоятельны: он в жизни не голодал дольше нескольких часов, ему всегда было на что купить бензин для машины и где найти крышу над головой. Отец Мел сражается с трудностями в одиночку, и Гарри догадывается, как тяжело ему оплачивать бесконечные медицинские счета. Мелани храбрится, но Гарри всегда платит за нее, когда они идут куда-нибудь вместе, жест галантный и уместный.
Родители ждут в гостиной. Мама тут же принимается над ним ворковать: какой уже взрослый мальчик, какой красавец; отец стоит позади, засунув руки в карманы. Гарри ему кивает. Отец кивает в ответ. Всем понятно, что будет дальше: Гарри заберет Мелани и привезет ее сюда, чтобы родители их пофотографировали; мать настаивает, что нужно делать фотографии при любом удобном случае.
Гарри и хотел бы возразить, пожаловаться, что они напрасно тратят время и разводят суету. Но никогда не возражает. Он знает, почему для них это так важно, почему это еще важнее для него, важнее, чем он может объяснить. Времени мало.
Может, Гарри слишком часто об этом думает, но чем дальше, тем очевиднее, что времени не просто мало, оно почти вышло. И вот Гарри достает бутоньерку Мел из холодильника (красная роза и ирис, лиловый, будто синяк), целует маму в щеку на прощание, отец хлопает его по плечу, Гарри выходит из дома и шагает к машине, в ночь, в свое будущее.
Будущее – неведомый край, Гарри не хочется туда отправляться, но они все туда отправятся, в свое время. В его паспорте уже поставлен штамп. Единственный способ не ехать – как у Мел, но и она тоже отправится в будущее, просто другой дорогой. Ужасной холодной дорогой, по которой он не сможет за ней пойти.
Печку в машине в последний раз запускали неведомо когда. Какой смысл – Мел никогда не мерзнет, а у Гарри полно свитеров. Но когда он подъезжает к ее дому, в салоне уже душно и жарко. В темноте ярко сияют окна гостиной. Может, у него температура поднялась? Но тогда врачи скорой заметили бы и сказали ему. Ерунда, с ним наверняка все в порядке.
Гарри идет по дорожке, поглощая длинными ногами пространство, и на мгновение ему мерещится, что в тени под дубом стоит ребенок и смотрит на него. Гарри останавливается, смаргивает – никакого ребенка. Это и понятно, откуда темным февральским вечером во дворе у Мелани взяться ребенку. Он мотает головой, отгоняя от себя наваждение, доходит до двери. Дверь не заперта (как всегда), но он все равно нажимает на кнопку звонка и ждет.
Ручка поворачивается, дверь распахивается, на пороге стоит Роланд Косгроув и смотрит сурово, свысока, слегка запрокинул голову, чтобы очки не сползали с носа.
– Мистер Марч, – говорит он торжественным голосом прирожденного гробовщика, который непонятно почему избрал стезю школьного учителя химии. – Чем обязаны?
– Я приехал, чтобы отвезти Мел на танцы в честь Дня святого Валентина, сэр, – Гарри, будто в доказательство добрых намерений, протягивает коробочку с бутоньеркой. – Она велела приехать в семь.
– Она весь день не выходила из комнаты. Думаю, Мелани слишком устала и не сможет пойти с тобой на танцы. Извини.
Но Гарри его не слушает. Пока Косгроув говорил, на лестнице раздались шаги, и вот она, Мел, – в длинном платье, стоит, положив руку на перила, просто глаз не оторвать.
Гарри знает, что нельзя владеть другим человеком, нельзя по-собственнически относиться к Мел, но в такие вот моменты он смотрит на нее и может думать лишь о том, какая она красивая, до чертиков красивая, и принадлежит ему. Именно он будет держать ее за руку, обнимать, зная, что она этого хочет, целовать в губы (сегодня кроваво-красные, будто Мелани решила по максимуму обыграть темные волосы и белую кожу и примерить образ Белоснежки), ощущать вкус ее помады.
Сегодня Гарри поведет ее по школьному спортивному залу, где они бывали уже тысячу раз (иногда кажется, даже больше; кажется, что они проделывают это снова и снова вот уже миллион лет, и Гарри счастлив будет провести так еще миллион лет, если только им будет позволено), и остальные мальчишки будут завидовать ему, а остальные девчонки будут жалеть, что их парни не смотрят на них так, как он смотрит на Мелани, и все будет идеально. Все всегда идеально, когда он с Мел. Она – его сказка. Никакой другой он никогда не желал.
– Со мной все в порядке, папочка, – говорит она. – Весь день пролежала в кровати, я в полном порядке.
На щеках у Мелани румянец, и даже Гарри не может с уверенностью сказать, естественный он или нет. Она спускается и целует отца, у того на скуле остается кровавый росчерк помады. В этом чувствуется едва ли не предзнаменование, и Гарри никак не может оторвать взгляд, но вот Мел подходит к нему, и все его внимание снова, как и должно быть, обращено на нее.
