Платье сшито из чего-то вроде атласа; наверное, у этой ткани какое-нибудь мудреное название, которое Гарри и выговорить бы не смог, она сияет и сверкает на свету, будто пытаясь посрамить все пайетки на свете. Платье обнимает Мелани так, как он сам бы желал ее обнимать, превосходно сидит и при этом словно вовсе не касается кожи. Гарри в восторге от этого платья. Завидует ему. Хотел бы стать им в следующей жизни.

Вырез весьма пристойный, почти скромный, но Гарри уверен, что Мелани все равно будет самой сексапильной девушкой в зале, а значит, он будет самым сексапильным парнем, ибо в старшей школе сексапильность имеет свойство передаваться от человека к человеку. Он молча протягивает бутоньерку – какое облегчение, она в порядке, в отличие от его собственной: бутоны не распустились, листья не развернулись. Мел берет ее и удивленно приподнимает бровь, кивая на цветы на его лацкане, Гарри пожимает плечами. Не первый раз он напортачил по мелочи. И не последний.

– Ты потрясающе выглядишь, – говорит он, наконец отлепив язык от нёба и заставив себя вспомнить человеческую речь. – Это платье… просто… Ух!

– Тебе нравится? – Мелани кружится, сжимая в руке коробочку с бутоньеркой. – Я боялась, что оно чересчур старомодное.

Юбка почти до пола и прикрывает ремешки туфель. Гарри знает, что едва ли не все девчонки на танцах, несмотря на холод, будут в платьях не ниже колена, особенно чирлидерши. Вот уже много лет они соревнуются, кому удастся ближе всех подобраться к установленной правилами длине, счет идет уже на одну восьмую дюйма. Юбка у Мел гораздо длиннее, чем будет у них, но Гарри все равно, ведь Мелани в этом платье выглядит так, будто только так и никак иначе следует приходить на танцы.

– Ты само совершенство, – с горячностью говорит он.

– Ты должен вернуть ее домой до десяти, – вмешивается Роланд. – Не в половину одиннадцатого, не в пять минут одиннадцатого, ровно в десять. Я ясно выразился?

Гарри хорошо знает эту пьесу.

– Да, сэр.

– Гарри, сегодня ты должен обращаться с ней очень осторожно. Ради тебя Мелани храбрится, но чувствует она себя не очень хорошо. – Вид у Роланда такой серьезный, будто он изрекает великую и мрачную мудрость.

– Папочка! – Мелани с укоризненным взглядом легонько шлепает его по руке.

– Это так, и Гаральд заслуживает того, чтобы это знать, если уж ты разрешаешь ему вывести себя в свет. Мелани, ты нездорова. И должна это признать.

Гарри не знает, разговаривают ли так со своими детьми другие родители, напоминают ли постоянно о болезни. Его родители так не делают, но, с другой стороны, с ним-то ничего плохого никогда не приключалось, разве что руку однажды сломал (тут никак не прикинешься, что все в порядке: тогда ему наложили гипс, и чесалось все так, словно по руке ползали разъяренные муравьи). Мелани точно будет напрягаться, если ей это позволить. Вот только Гарри не уверен, что нужно ее останавливать. Он ее парень, а не сторож.

– Да, сэр, – тем не менее отвечает он, и это такая же ложь, как и всегда, Роланд кивает, вроде бы принимая его слова за чистую монету, как и всегда, и наконец ритуал завершен.

– Мелани, надень пальто, ты же знаешь, твой организм сейчас не справится с холодом, – велит Роланд.

– Папочка, у меня палантин, – закатывает глаза Мелани. Так и держа на весу коробочку с бутоньеркой, она снимает этот самый палантин с крючка, куда повесила его именно на такой вот случай.

Они оба по опыту знают: если Мелани наденет что-нибудь с коротким рукавом, Роланд потребует, чтобы она прихватила свитер; если спустится в свитере – будет совать куртку. Как выяснилось, единственный способ выйти из дома так, чтобы Мел не укутали на случай арктических холодов (каких в Портленде отродясь не бывало, а если бы вдруг они приключились, Мел все равно бы не замерзла), – это спуститься в прихожую как можно более неподготовленной.

– В десять, и ни секундой позже, – повторяет Роланд, не сводя глаз с Гарри.

– Да, сэр, – отвечает тот, не желая тратить время на споры: они и так уже опаздывают на танцы, а ведь надо еще заехать к нему и сделать фотографии. Он протягивает Мел руку. – Готова?

– Всегда готова, – отвечает Мелани, одной рукой берет Гарри под руку, а второй, в которой зажата коробочка с бутоньеркой, машет отцу.

(Прощание гораздо более окончательное, чем в этот миг понимает кто-либо из них, этот миг практически разграничивает их жизни на до и после, как и смерть Уильяма Монро, но зачастую понимание приходит с расстоянием, а прямо здесь и прямо сейчас никакого расстояния нет; есть только время, и оно не стоит на месте, секунда проходит за секундой, все ближе весна.)

– Пока, папочка, – весело прощается Мелани.

Роланд улыбается, его лицо смягчается, и на мгновение он кажется любящим отцом, так хорошо знакомым Мелани.

– Пока, моя принцесса, – отвечает он, наблюдая, как Гарри тянет ее из дома в холодный февральский вечер.

На крыльце они останавливаются, чтобы она накинула на плечи палантин, винно-красный, в тон платью, а потом идут к машине.

– Он знает? – тихонько спрашивает Гарри, как только они отходят достаточно далеко, чтобы их не было слышно.

Мелани качает головой.

– Не знает, и ты ему не говори. Ничего такого ему знать не нужно.

(В доме звонит телефон. Роланд Косгроув ответит на звонок, как только убедится, что машина Гарри отъехала, что его драгоценная девочка окончательно вверена чужим заботам. А пока он смотрит им вслед и жалеет, что пришлось ее отпустить. Жалеет, что эксперимент у него вышел такой непослушный и своевольный – не хочет стоять там, куда поставили. В этом-то и проблема, когда создаешь людей, хоть детей, хоть конструкты. Никогда-то они не слушают.)

– Твои врачи…

– Скажут ему, если обнаружат что-нибудь во время осмотра, – Мелани открывает пассажирскую дверь. Сама она водить не умеет. Отец не разрешал ей учиться: она частенько падает в обморок, это небезопасно. Мелани даже нельзя стоять в основании пирамиды – она боится из-за приступа кого-нибудь уронить. Если посадить ее за руль, жди беды.

Гарри как-то поучил ее на парковке перед универмагом «Таргет», и тот случай так их потряс, что оба решили больше не пробовать.

Мелани садится в машину. Гарри хмуро наблюдает за ней, потом садится на водительское место. В салоне уже гораздо холоднее, и он вздрагивает, пристегивая ремень.

– Ко мне, фотографироваться?

– Я же знала, с кем пойду на танцы, когда соглашалась, – улыбается Мелани.

Гарри поворачивает ключ в замке зажигания и выезжает на улицу. Улыбка на лице Мел сменяется серьезным выражением, таким серьезным, что ему становится не по себе, желудок медленно и гаденько сжимается. Так Мелани выглядела в тот день, когда сказала ему, что смертельно больна и без второй пересадки сердца умрет еще до поступления в колледж и уж точно не сможет выйти за него замуж, чтобы жить вместе в замке. Так она выглядела в тот день, когда сказала, что ее определили в резерв в команде чирлидеров, разрешили надевать форму и приходить на матчи, но запретили соревноваться.

Если и есть на свете самый главный эксперт по выражениям лица Мелани Косгроув, то это Гаральд Марч. Всю жизнь он подмечал ее выражения и так хорошо изучил ее улыбку, что и сам вполне мог бы так улыбаться, поэтому Гарри знает: от этой серьезной мины добра не жди. Он хочет пошутить, снять напряжение, пока Мел не сказала что-нибудь ужасное, но не знает как. Не знает, что тут поможет. Ведь она смотрит так мрачно, а глаза у нее такие печальные.

– Гарри…

Он ударяет кулаком по рулю, и Мелани отшатывается, широко распахнув глаза от удивления.

– Прости, – выдавливает Гарри. – Прости меня. Я просто не могу… Нет. Мелани, ты не можешь. Не можешь. Только не сегодня. Знаю, рано или поздно ты это сделаешь, но на носу День святого Валентина, ты должна быть моей валентинкой. Мы вместе едем на танцы, и если ты собралась бросить меня, то вполне можешь сделать это завтра, как нормальный человек, а не в моей машине, после того как взяла у меня бутоньерку. Прости, но ты просто не можешь. Я не буду тебя слушать.