Малявка никуда не делась с заднего сиденья, Гарри слышит ее сопение, а значит, все происходит на самом деле, не исчезнет, если отвернуться, и ему это очень не нравится. Так отчетливо не нравится, что почти удивительно, на свете все должно быть устроено совсем иначе.

Мелани со вздохом кладет ладонь Гарри на предплечье, и он едва не отдергивает руку. Как и у малявки, кожа у Мел жутко холодная. Мелани всегда прохладная, но сейчас будто только что вылезла из холодильника, будто успела пожонглировать ледышками, когда он отвернулся. Но в отличие от малявки, ее прикосновение не похоже на ведро с ледяным крошевом. А похоже на…

На первую оттепель, когда зима отступает и близится весна. На пробивающиеся из-под снега подснежники, на капающие на карнизе сосульки. Оно ощущается как что-то правильное, и пусть Мелани всегда будто была специально создана для его рук, раньше она никогда не ощущалась так правильно.

И Гарри хочется остановить машину и обнять ее.

И Гарри хочется больше никогда к ней не прикасаться.

Кое-чего в Гарри Марче часто не замечают – он ведь весь из себя веселый рубаха-парень; кое в чем он даже никогда не признался бы самому себе, удивился бы, услышав такое: в этом мальчике, уже почти мужчине, упрямства столько, что хватило бы на целое четырехполосное шоссе, точно как и в Мел. Нужно быть достаточно твердолобым, чтобы не пасовать перед каждым следующим взрослым, талдычащим (кто открыто, а кто злобно-заботливыми намеками), что лучше расстаться с девочкой, которую любишь, пока она не умерла у тебя на руках. Нужно иметь большую выдержку, чтобы знать наверняка, кто ты есть и чего хочешь, и быть готовым сразиться с целым миром и, если понадобится, с самой смертью, и все это в семнадцать лет.

Гарри не нравится, когда ему указывают, что делать, даже если речь идет о его собственных чувствах, и он не стряхивает руку Мелани лишь потому, что любит ее уже так давно, что как ее не любить – и представить почти невозможно. Он просто бросает на нее сердитый взгляд.

Но Мел либо не понимает намек, либо не разбирает выражение лица в темном салоне, потому что руку не убирает. И пальцы у нее не становятся теплее, вовсе нет.

– Почему ты не берешь трубку? – спрашивает Гарри. – Почему просишь, чтобы я тоже не брал?

– Папа хочет, чтобы я прямо сейчас вернулась домой, – говорит она и наконец-то, какое счастье, убирает руку. – Говорит, ситуация экстренная.

– Может, так оно и есть. Экстренные ситуации могут случиться в любой момент. Потому они и экстренные.

– Голос у него был не такой, как в экстренной ситуации. Грустный, как будто ему не хочется мне это говорить, но он понимает, что надо. Я точно знаю, если ты прямо сейчас отвезешь меня домой, больше ты меня никогда не увидишь, а я больше никогда не увижу тебя; даже не знаю, что хуже.

Это одно и то же, и это не одно и то же, и Гарри молчит: что бы там у Мел ни происходило, шуточками он ей не поможет. Только не сейчас.

– Не знаю, откуда я это знаю. Просто знаю и все, – голос у нее тихий и несчастный, и на мгновение Гарри охватывает гнев на того, из-за кого у нее такой голос, но он сразу припоминает, что во всем виноват сам. Мел несет чепуху, поэтому он не выполнил ее просьбу, и она расстроилась.

Никто из них никогда не манипулировал другим, не добивался своего слезами или хитростью. Будто оба инстинктивно поняли задолго до того, как научились облекать это в слова, что их отношения должны быть построены на честности, иначе ничего не получится. (С одной стороны, Гарри Марч и Мелани Косгроув гораздо старше, чем должны быть, они слишком быстро выросли, подвергаясь невероятному давлению. С другой, оба моложе, чем должны быть: ее всегда ограждал недуг, а его – богатство и уверенность. Оба знают, в чем им повезло, хотя то, в чем им не повезло, иногда кажется гораздо значительней.)

– Ее сезон подходит к концу, но все еще может говорить с ней, – поясняет Джек (Гарри, который уже почти позабыл о ней, резко распрямляется). – Она дольше во все это погружалась. С тобой твой сезон заговорит уже очень скоро. Остается надеяться, что до того мы сумеем отыскать тебе проводника. И лучше бы он мне понравился. Может, удастся найти ту Кукурузную Дженни, которая учила меня. Но вряд ли. Она бы наверняка уже была здесь, если б предназначалась тебе.

– Малявка, ты несешь какую-то дичь, – строго одергивает ее Гарри. – А мне надо, чтобы ты все объяснила понятно, причем прямо сейчас.

– Или что – выкинешь меня из машины? Что ж, удачки, – презрительно усмехается Джек.

Гарри решает рискнуть. Его немного коробит, ведь это противоречит всему, что за последние десять лет стало почти второй натурой, но что есть, то есть.

– Я позвоню отцу Мелани и скажу ему, где мы, – говорит он.

Мел возмущенно охает. В ее сторону Гарри не смотрит. Все слишком странно, и ему нужно, чтобы стало понятнее, а уж потом можно разбираться, что делать дальше.

– Не позвонишь.

– Ты правда хочешь проверить?

Помрачневшая Джек долго молчит, а потом спрашивает:

– Если я тебе расскажу, что происходит, а ты решишь, что это чушь, все равно ему позвонишь? Потому что, если позвонишь, смысла никакого нет.

– Если я поверю, что ты рассказала все, что знаешь, не позвоню, – торжественно обещает Гарри.

Джек глубоко вздыхает.

– Тогда едем дальше, и я расскажу все, что смогу.

Гарри прибавляет скорости.

– Триста лет назад человека по имени Уильям Монро короновали, и он стал Зимним королем. Тут важно отметить вот что: во-первых, это произошло не случайно, и во-вторых, у него не было выбора. Как только претенденты на корону определены, они могут либо взойти на трон, либо умереть. В зависимости от времени года, когда происходит коронация, половина из них уже мертвы.

– Так, хватит, – обрывает ее Гарри. – Ты сказала, что объяснишь. А сама тут такого нагородила, что давай-ка все сначала.

Джек шумно втягивает воздух.

– Мелани мертва, – говорит она.

На этот раз Гарри не ударяет по тормозам. Удержаться непросто, но он продолжает спокойно вести машину.

– И поэтому она утверждает, что у нее нет пульса. Ты это хочешь сказать?

– Да, – соглашается Джек. – Ее сердце перестало биться в тот самый миг, когда остановилось сердце Уильяма Монро, а также приблизительно еще две дюжины сердец в Северной Америке. А он умер, как только его самолет раздавил женщину по имени Диана Картрайт на взлетной полосе на аэродроме в Огайо. Диану короновали тогда же, когда и его самого, она стала Летней королевой, чтобы сохранялся баланс между их сезонами.

Гарри презрительно фыркает.

– К нам это никакого отношения не имеет.

– К вам это имеет прямое отношение, – угрюмо отвечает Джек. – Ты и Мелани – претенденты на корону.

– И что это значит?

– Это значит, что у вас времени до заячьей луны, чтобы получить короны, иначе Мелани снова умрет, на этот раз насовсем, а ты какое-то время еще поболтаешься без нее, пока не наступит холодная луна, а потом тоже умрешь. И в целом свете ничто не может вас спасти, кроме корон.

Сначала Гарри ненадолго теряет дар речи. А потом, к собственному невероятному облегчению и легкому удивлению, хохочет.

– О боже, вы вдвоем все это наверняка целую неделю придумывали! Мел, это же пранк такой? Ты подменила мой пульсоксиметр, наняла эту девчонку, у нее какой-нибудь пранкерский блог, наверное. Подарок на День святого Валентина – моя девушка решила меня разыграть. Солнышко, прекрасная получилась шутка. Если бы только не такая нелепая, я бы наверняка купился.

Но Мелани не смеется. Мелани смотрит на него большими, полными слез глазами, будто его смех ее глубоко оскорбил. Гарри умолкает.

– Думаешь, я бы стала тебе врать про свое сердце? – спрашивает она едва слышно.

– Что?.. Нет, конечно, нет! Я знаю, как серьезно ты относишься к своему сердцу, знаю, просто… У тебя же должен быть пульс, ты не можешь быть мертвой. Мертвые девочки не наряжаются на танцы в честь Дня святого Валентина. Не пьют пунш и не целуют на прощание своих парней. Они вообще ничего не делают. Ты пытаешься приучить меня к мысли, что скоро умрешь и покинешь меня, я знаю, знаю, но это не значит, что я привык! Что когда-нибудь привыкну! Не может быть, чтоб ты была мертва, а значит, все это невозможно, потому что я ничего такого не допущу. Это все розыгрыш, и вовсе не такой забавный, как ты думаешь.