— Я, Андрюш, думаю, что ты действительно химик. А наши землечерпалки, конечно, руды вытаскивают из озер, болот и рек очень много, но ведь они как драги на золотых приисках, после себя оставляют реку или озеро вконец испорченное. Не вконец, года через три природа свое возьмет…

— И даже лучше будет, я тут с биологами из университета поговорил, они говорят, что избыток железа в воде тем же рыбам вредит. А если мы все железо из озера или реки вынем…

— В том-то и беда, что вынем очень не все. Вся мелочь, что через сита проваливается, снова с илом на дно уходит — но ил, который раньше был слежавшийся и в него кислород почти не проходил, разрыхлился, кислородом насытился…

— И что? Болотная руда — это уже окись железа, что ей от кислорода-то будет?

— В иле еще и органики много, и вот органика будет окисляться, выделять углекислый газ, угольная кислота будет железо переводить в растворимую форму — и в воде этого железа станет больше. Ненадолго, я же говорю, что года через три все устаканится, но пока мы природе довольно прилично гадим. Мы, конечно, и рудниками гадим немало, но с рудниками гадство у нас получается локальным, а в озерах и реках мы гадим, считай, по всему течению рек.

— А тогда зачем…

— А у нас пока выхода другого нет. То есть можно было бы просто подождать, но тогда у нас все эти деревни переселенческие еще пару лет не смогут хлеб нормально выращивать, а в стране, можно сказать, жрать людям нечего.

— Ну уж не скажи!

— И не скажу: в прошлом году у нас какой урожай был?

— Ты это только о компании говоришь?

— Я только о России говорю. Прошлом году мы собрали сорок восемь миллионов тонн зерна, на двенадцать миллионов меньше, чем в позапрошлом. А в этом хорошо если сорок миллионов соберем: погодка по всей стране стоит довольно паршивая.

— Ага, в апреле, а какая летом будет, никто не знает, так что…

— А я не про апрель говорю, а про январь и февраль: снега выпало на треть меньше, чем в четвертом году, в поля просто воды не хватит для того, чтобы всходы дружные были. А если треть посева не взойдет, тот тут и считать уже нечего, и так все ясно.

— Но нам-то для своих рабочих…

— Нам для своих рабочих хватит, но… Мужики-то догадываются, что урожай будет больно скромным, сейчас вербовщики переселенческие от заявок уж не знают как отмахиваться. И в Сибири и на Дальнем Востоке картина уже складывается забавная. Я думал, что народ сам туда начнет перебираться года через два, а Михаил Иванович мне говорит, что уже все билеты в общие вагоны туда раскуплены. А ведь сейчас-то у нас только апрель заканчивается…

— Интересно, а куда народ сам-то едет? Как ты сам говорить любишь, мест нет: у нас все участки под новые деревни на два года вперед расписаны.

— А те, кто уже туда переехал, оказывается, еще и писать иногда умеют и оставшимся родственникам письма пишут о том, как им хорошо жить стало. Большей частью врут, считают, что их-то родня проверить не сможет — а родня и не проверяет, а тупо верит письмам этим и старается все быстренько распродать и уже с какими-то деньгами на обзаведение к «забогатевшим родственникам» и переехать. А о том, что они даже этим родственникам вообще не нужны, подумать они не могут: думалка-то у них не выросла. Так что будет у нас в деревнях этих состояние, которое можно описать одним-единственным словом, и слово это будет сугубо анатомическое…

— Не понял…

— Жопа у нас будет полная! И особенно полной она будет у нас в киргизской степи: наши-то плановики чуть ли не с точностью до ведра воды высчитывали, сколько людей там прокормиться сможет, а когда туда приедет хотя бы в полтора раза больше народу…

— И что же делать?

— Как раз то, что делаем: болотная руда даст нам достаточно стали, чтобы в степи узкоколеек побольше проложить, а тогда и новые деревни заложить будет не особо трудно. Я же не из природной своей подлючести наши реки и озера срочно гроблю, я всего лишь стараюсь из двух зол выбрать меньшее. И знаю, что зло людям приношу, но без него… это как доктор, что человеку руку отрезает, когда гангрена началась: без руки живется куда как хуже, чем с рукой, но если ее не отрезать, то человек и вовсе помрет.

— Вот теперь я понял. То есть про руду понял, а вот откуда мы денег столько взяли, чтобы и заводики все эти чугунные, и деревни новые, и фабрики всякие…

— Андрюш, сейчас немцы выпускают около ста тысяч автомобилей в год, из них семьдесят с чем-то тысяч производится с нашими моторами. И с нашими всякими другими деталями, с нашими шинами там уже девяносто тысяч автомобилей с заводов выходит. И все мотоциклы с велосипедами тоже с нашими шинами выпускаются.

— Ну… да, но мы же и за лицензии платим, и за кредиты, которых понабрали чуть ли не больше, чем…

— Кому?

— Что «кому»?

— Кому мы за все это платим?

— Ну, в Бранденбурге компании, еще каким-то другим, я всех не помню, нужно в бухгалтерии спросить.

— Не надо спрашивать. Я тебе уже как-то давно говорил, но ты, видать, подзабыл: Компания в Бранденбурге — она не сама по себе компания, а принадлежащая компании совсем другой. Которая тоже кому-то принадлежит, а если все эти цепочки разобрать — что никакая бухгалтерия проделать не способна потому что у них нет нужной информации и ее неоткуда им взять — то окажется, что все эти компании должны друг другу огромные деньги, примерно столько же, сколько они целиком стоят. Но если копнуть еще глубже, то окажется, что в сумме они никому ничего не должны, а все их активы принадлежат — тут должна быть барабанная дробь, но мы ее опустим — двум русским лоботрясам: Андрею Розанову и Александру Волкову. И все доходы всех этих компаний мы можем тратить как хотим. Что, собственно, мы и делаем все время.

— А ты все это так запутал, чтобы у нас компанию никто не смог отнять, так?

— Все проще: все компании в этой запутанной цепи располагаются в шести разных странах и ни в одной они налоги не платят, так как у них никаких доходов в принципе нет. У них одни долги, и чем дальше, тем долгов появляется больше — а мы, по сути дела, компанию на эти никому не выплаченные налоги и развиваем. Все просто…

— Ничего не просто! Если до сих пор никто, кроме тебя, так сделать не догадался…

— Так уже все капиталисты догадались сделать. Почти все наши акционерные общества по документам французские или бельгийские или еще какие-то, и они прибыли свои, оформляя как убытки, просто выводят за границу — и никто ничего с этим не делает, потому что этими, по сути дела, украденными у России деньгами они — я иностранных банкиров в виду имею — подкупают разных уже наших чиновников и, в большей степени, родственников царя. И с нами никто ничего не будет даже делать, ведь Андрей Розанов — это кормушка Великого Князя, ее трогать нельзя. А вся это многослойная система от всех прочих отличается лишь тем, что в ней уже нельзя разобраться, кто кому сколько должен и каковы же настоящие доходы компании.

— Так ведь если захотят, то разберутся.

— Не разберутся. А мы с тобой, уже как-нибудь летом, сядем в тихом месте и я тебе уже подробно расскажу, как вся эта система работает. Потому что у меня есть подозрения, что кому-то я очень больно на хвост наступил, и если мне придется исчезнуть, компанию перехватывать придется уже тебе.

— Но если ты спрячешься, то я же смогу как-то у тебя совета спросить если потребуется?

— Вся печаль момента в том, что я могу исчезнуть вообще бесследно… но компания должна продолжить работу в любом случае. Видишь ли, Россия — страна очень богатая, и очень многим за границей не нравится, что она сейчас все больше богатеет сама, в иностранцам отдает все меньше. И меньше она отдает лишь потому, что «Андрей Розанов и товарищи» работает так, что даже другие наши промышленники начинают понимать, что чужим Россию отдавать нельзя. Но они еще не знают, как это проделать… без жесточайшей войны, способной и Россию, и вообще весь мир разрушить.

— А ты знаешь?

— И ты знаешь, просто… давай так, до лета, я надеюсь, ничего серьезного не произойдет, в крайнем случае ты знаешь, где мои документы спрятаны, сам разберешься. Но скорее всего мы именно что сядем и вместе все разберем.