— Хлеба бы, — выговорил он наконец. — Клёпка. Хоть корку.

— Хлеба ему, — сказала Берта. Голос у неё всё ещё дрожал, зато слова уже вернулись прежние. — Ты полчаса назад лежал, как… Лежи. Какой тебе хлеб.

— Пусть ест, — отозвался Алекс. Он сидел над резервуаром, закреплённым у Виго на груди, и следил за ним так, как следят за первым лучом рассвета, боясь моргнуть. — Немного, мягкое, размочи в воде. Голод хороший знак. Тело поняло, что ему снова есть что кормить.

Он приоткрыл наше общее окно, и я увидел то же, что и он: состав шёл ровными долями, затвор открывался вовремя, задержка у Исы держалась той самой, за которую он вечером ругал мою руку. Тёмное русло возле лёгкого посветлело едва заметно. Ну, значит, работает.

Торн сидел на скамье, приложив к скуле мокрую тряпку, и глядел на всё это из-под неё одним глазом, второй заплыл. Выглядел он паршиво и всё же куда лучше, чем когда ввалился во двор посреди протяжки, босой, с кровью на подбородке.

Разговор о завтрашнем дне начал Виго. Он попытался приподняться на локте, Берта тут же вернула его обратно, и он спросил из этого положения, глядя в потолок, сможет ли он завтра дойти до присутствия. Ноги, мол, вроде на месте, а уж грудь он как-нибудь донесёт. Алекс повернулся к нему всем телом.

— Нет, — сказал он. — День ему лежать. Самое малое день, а лучше два. Состав должен пройти по руслу хотя бы одни сутки, и я должен увидеть, как трубка держит ночь. Пока я этого не видел, я его с лежанки не отпущу, хоть присутствие, хоть король. И тебе, Кай, тоже скажу: если ему завтра станет хуже, нам нужно быть здесь, рядом, всем троим.

Он был прав, и спорить не хотелось. Да и день, если честно, ничего уже не решал. Запись сделана, подписи стоят, Ланцо получил свою бумагу, и что бы мы ни делали завтра, живого «мертвеца» в присутствие всё равно придётся вести через разбирательство, а на разбирательство уйдут дни. Один из этих дней Виго вполне мог провести лёжа, набираясь сил для остальных. Куда хуже было другое: нам предстояло сидеть здесь, за Валом, и сторожить человека, которого мы только что вытащили, а из «Трёх Балок» никто не знал, где мы.

Подумал об Эйре и сразу понял, что думал о ней всё время, только не давал этой мысли подняться. Она вернулась в гостевой дом к пустым комнатам, если вернулась. Или осталась у Ильзы, что тоже было возможно, в последние дни она уходила туда с утра и приносила оттуда бумагу с тёмной печатью, о которой я так и не спросил. Она смотрела на меня с той гладкой вежливостью, которую я сам позволил появиться между нами, и вот уже вторую ночь я проводил за Моррой, среди чужой крови и чужих дел, а она сидела где-то там. Отправить к ней Ульфа? Ночью, через Кожевенный мост, мимо стражи, которая уже видела нас утром? Нет. Утром. Утром сам.

Пых пискнул.

Звук был тонкий и резкий, с треском, и я обернулся к сапогу Торна раньше, чем понял, отчего обернулся. Зверёк стоял на задних лапах, шерсть его вспыхнула ярко-оранжевым и тут же погасла, будто он сам испугался собственного света. И в ту же секунду я почувствовал то, что почувствовал он: снаружи, за стеной и штабелями, что-то двигалось, и это что-то давило на край восприятия так, как давит ладонь на поверхность воды, ещё не проламывая её.

Торн поднялся со скамьи. Тряпка упала на пол.

— Он, — сказал пепельноволосый. — Тот, что за мной шёл. Я его дыхание из тысячи узнаю.

— Сворачивайте всё, — сказал я. — Алекс, ты тоже, что есть. Ульф, стой тихо. Мартен, лампу ниже.

Свернул собственную Ци. Костный Очаг сопротивлялся, ему явно не нравилось, когда его гасят, он привык гореть. Утянул Огонь внутрь, под рёбра, сжал до тлеющего угля и накрыл сверху всем, чем мог накрыть. Рядом Торн делал то же самое, я чувствовал, как его Земля уходит в кости, а Алекс, у которого Ци было всего ничего, просто перестал дышать глубоко. Пых погас и сделался тускло-рыжей мышью.

— Может не помочь, — сказал Торн. Лица на нём не было. Под кровью и синяками кожа сделалась серой. — Я след, видно, оставил, как корова по снегу. Коли он сюда добрёл, значит, и дверь найдёт. Дерьмо. Я думал, оторвался.

— Всё равно сидим, — сказал я.

И развернул Зрение Творца наружу, сквозь стену, так далеко, как оно доставало. Между угольными штабелями шёл человек. Ци его была вжата в тело настолько плотно, что читалась в мокрой темноте как камень: Лейв на палубе «Стрижа» давил примерно так же, Брок в своё время слабее. Девятая, если я ничего не путаю. Может, верхний край восьмой, но нет, всё-таки девятая, у восьмой давление иное, я его на себе знаю. За ним, шагах в десяти, двигались ещё двое, куда тусклее, пятая и шестая, похоже, обычная охрана, ходят тяжело, по-стражнически.

В городе, где восьмая ступень считалась событием, девятая, идущая ночью через Заречье за одноруким парнем из Руд, значила, что за этим человеком стояли деньги, каких у простого дознавателя не бывает. Додумать я не успел. Он подошёл к дому, миновал навес, остановился у самой двери. Так близко, что я слышал его дыхание сквозь доски: протяжный влажный свист на каждом выдохе, будто воздух шёл через что-то узкое.

— Пепельноволосый.

Голос был хриплый, низкий, и слова в нём вибрировали, словно пробивались через металл.

— Ты и впрямь решил, что ушёл? По твоей цепи по мокрым дворам и слепой бы прошёл. — Свист. Пауза. — Остальные твои тоже здесь, я чую. Рыжий лекарь. Здоровяк. И кузнец. Ну, коли уж и кузнец пожаловал, пускай кузнец и выходит. Потолкуем. Без ваших мастерских хитростей.

Торн двинулся к двери. Ульф оказался рядом с ним раньше, чем я успел подняться.

— Ульф пойдёт с Каем, — сказал великан. — И Торн пойдёт. Вместе выйдем. Так правильно.

— Нет, — сказал я. — Сидите здесь. Все. Торн, куда ты то? У тебя лица нет. Узнаю, что ему надо, и вернусь.

Берта смотрела на меня с лежанки, Виго пытался повернуть голову, Алекс открыл рот и закрыл. А я достал из внутреннего кармана кошель с Камнем и сжал его в кулаке. Камень отозвался сразу, знакомым ровным теплом, и Ци потекла в ладонь тонкой тугой струёй, Костный Очаг принял её жадно, слишком жадно после такого дня. Потом убрал кошель обратно, поправил рубаху, чтобы не видно было, и пошёл к двери.

Мартен отступил, пропуская меня. Пых на полу тихо треснул мне вслед.

Открыл дверь и вышел под дождь.

Ливень уже выдохся. Вода больше не била сплошной стеной, однако с края навеса по-прежнему срывались тяжёлые капли, а между угольными штабелями тянуло мокрым дымом. Человек в маске стоял шагах в трёх от порога. После встречи с Торном ему тоже досталось: плащ перемазан глиной, у левого плеча ткань порвана, на тёмных пластинах маски виднелись свежие царапины, одна медная заклёпка возле виска торчала криво. Хотя держался он крепко. Даже слишком крепко для человека, который ползал по подвалам под обвалившимися балками и ловил беглеца в сточной воде.

Ци внутри него лежала плотно: Земля и Ветер сходились в каждом меридиане и распределялись почти поровну. Надо же. У меня Земля давно ужилась с Огнём, но совсем по другому, держала тело и давала тяжесть ударам, а всё-таки сам поток оставался огненным в своей основе. Здесь же две стихии словно росли вместе с самого начала. Земля уплотняла мышцы, а Ветер проходил между тяжёлыми нитями и заставлял их двигаться быстрее, чем им полагалось. Хорошая работа. Очень хорошая. Признавать это было противно, хотя Зрение Творца плевать хотело на моё отношение и показывало всё как есть.

За спиной послышался хриплый шёпот Торна:

— Он. Ублюдок этот.

— Кай будет осторожный, — добавил Ульф. Голос великана звучал тихо и тревожно. — Кай добрый.

Отвечать я не стал. Медленно потянул дверь на себя, сохраняя маску в поле зрения, и прикрыл створку до узкой щели — если придётся отступать, лишнее движение у порога может стоить кому-нибудь жизни.

На улице стояли ещё двое. Один занял место у железной стены соседней плавильни, так что багровый свет из щелей проходил по его сапогам. Второй держался по другую сторону, возле штабеля трубных обрезков. Они вроде бы просто ждали, однако руки лежали близко к оружию. У первого был короткий меч, у второго — тесак с тяжёлым обухом. Пятая и шестая ступени. Для Торна сейчас опасные противники, а для меня — помеха, которую всё равно придётся учитывать.