А дальше пусть решает сам. Захочет — пойдёт с открытыми глазами. Не захочет — Брок как-нибудь отбрешется, скажет, что мастер упёрся, мастера они такие.

Он представил, как парень будет на него смотреть, пока он это говорит, и внутри всё сжалось.

Ну и пусть смотрит. Заслужил.

К дому Берты мы вернулись, когда утро уже проступило над Заречьем серой полосой. Дождь закончился, вода ещё стекала с крыш и капала с натянутых над углём рогож, однако над плавильнями понемногу разгорался обычный рабочий день. В соседнем дворе мужик в кожаном переднике выгребал из канавы принесённую ливнем окалину. Дальше кто-то уже раздувал печь: мехи вздыхали с равными промежутками, в трубе сперва кашлянул дым, потом тяга подхватила его и повела над крышами. После ночи с Раймо всё это выглядело странно. Мы жгли человеческое тело в заброшенной печи, топили железо в Морре, растирали золу доской, а люди вокруг просыпались и принимались за работу, потому что у них имелись заказы, долги и уголь, который отсырел за ночь.

Торн висел на моём плече всё тяжелее. Он продолжал переставлять ноги сам и тихо втягивал воздух сквозь зубы, хотя помощи, конечно, так и не признавал. Сапог у него остался один, босая ступня покрылась грязью почти до щиколотки, а на пятке открылся старый порез, которого ночью вроде не было. Или был, просто я его не разглядел. У самого правое плечо раздулось под рубахой и двигалось с неприятной задержкой. Когда пытался поднять руку выше груди, внутри сустава что-то цеплялось, затем с короткой болью проходило дальше. Ладно, Алекс посмотрит. У него с утра намечался богатый выбор пациентов, и все, как назло, свои.

Первым нас заметил работник возле угольного склада. Он как раз поднимал на плечо корзину, увидел Торна и замер, так и оставив её на согнутом колене. Потом взгляд его перешёл на меня. Мужик быстро оглянулся на соседний двор и что-то сказал женщине, выливавшей воду из корыта. Та тоже посмотрела, вытерла руки о передник и кивнула нам — медленно, будто мы уже о чём-то договорились. Дальше кивнул ещё один. Никто не подошёл и вопросов не задал. Собственно, это устраивало меня лучше любых приветствий.

— Глядят, — пробормотал Торн.

— Есть на что. Ты сейчас половину Заречья одним видом распугаешь.

— На себя погляди, северянин.

Я поглядел в чёрную воду, скопившуюся у канавы. Отражение вышло рваным, зато кровь на щеке и рассечённая бровь угадывались хорошо. Рубаха высохла возле печи, потом снова напиталась сыростью и прилипла к телу. От волос пахло дымом. Пожалуй, прохожий мог решить, что нас всю ночь молотили по очереди и только под утро надоело.

— Ага, — согласился я. — Вместе красивее выходит.

Торн хмыкнул, сделал ещё два шага и окончательно перенёс вес на меня. После этого спорить с собственными ногами перестал. У калитки стоял Мартен. Он держал в руке старую метлу и, кажется, собирался разгонять воду по канаве, только за всё время нашего подхода ни разу ею не двинул. Лицо у старика осунулось, веки покраснели от бессонной ночи. Увидев Торна, он бросил метлу прямо в грязь и подхватил его с другой стороны.

— Ходоки, — сказал он, ведя нас во двор. — Одного лекарь велел держать в тепле, второй поплёлся босиком, третий обоих послушал и пошел гулять дальше. Умные люди, сразу видно. От вас бы дверь запирать снаружи, да ведь стену вынесете.

— Торн сам пошёл, — ответил я.

— Угу. А ты сам вернулся. Теперь оба сами ляжете, коли рыжий прикажет.

Во дворе уже прибрали следы драки. Разбитый чан оттащили к стене, обгоревшие доски сложили под навесом, а земля возле порога была засыпана свежей золой, которая впитала воду и кровь. Места, где лежал Раймо, я сперва вообще не нашёл. Потом увидел у самой канавы вдавленный след плеча, наполовину затоптанный чужими сапогами.

Дверь распахнулась прежде, чем мы дошли до крыльца. Ульф едва не снёс косяк плечом, выскочил наружу и застыл, увидев нас. Глаза у него были красные. За одну ночь великан как-то весь сжался, хотя подобное с его ростом казалось невозможным. Пых сидел у него на макушке, растопырив лапки среди светлых волос, и при нашем появлении вспыхнул так ярко, что Ульфу пришлось зажмуриться.

— Кай пришёл, — выдохнул он. — Торн тоже пришёл. Оба пришли.

Он произнёс это и тут же скользнул взглядом мне за плечо, будто хотел убедиться, что позади меня и правда пусто, и замолчал на пару мгновений дольше, чем требовалось. Я списал заминку на усталость и радость сразу — ночь у него выдалась не легче нашей.

Пых сорвался с его головы, пронёсся оранжевой искрой и с разбега вцепился мне в ворот. От неожиданности я дёрнул больным плечом и выругался. Зверёк застыл, прислушался, затем осторожно перебрался на левую сторону и ткнулся горячей мордой в шею. От него пахло семечками и травяным дымом.

— Мы же обещали, — сказал я Ульфу. — Чего ты так смотришь?

— Кай обещал вернуться быстро.

— Тут виноват. Быстро не вышло.

Ульф шагнул вперёд и обнял нас обоих вместе с Мартеном. Старик оказался зажат между нами, крякнул, потребовал убрать медвежьи лапы, но великан отпустил только после того, как убедился, что Торн стоит. Тот, само собой, почти сразу перестал стоять. Мартен успел подтащить табурет, Ульф подхватил пепельноволосого под мышки и усадил возле стены, а Пых всё это время держался у меня на плече и тревожно потрескивал прямо над ухом.

Из дома вышел Алекс. Он успел умыться, рыжие волосы связал за спиной полоской ткани, хотя лицо оставалось серым от усталости. На пальцах въелись новые бурые пятна, возле ногтя темнела засохшая кровь. Взгляд лекаря прошёл по Торну, затем поднялся ко мне. Правое плечо он заметил сразу. Задержался ещё на миг — на саже под ногтями, на вороте, пропахшем печным дымом сильнее, чем от обычного костра.

— Готово? — спросил он тихо, одними губами, чтобы не услышал Мартен.

— Готово.

Алекс кивнул один раз и больше об этом не заговаривал.

— Внутрь, — сказал он уже громче. — Оба. И если хоть один сейчас произнесёт, что всё в порядке, начну с него.

— Всё в поря…

— Торн, заткнись.

Пепельноволосый послушался, видимо, впервые за ночь встретив человека, с которым спорить сил уже не осталось. Ульф поднял его вместе с табуретом, потом решил, что табурет мешает, поставил обратно и понёс самого Торна. Мы вошли следом. В доме было тепло и тесно, воздух пах хлебом, лекарственным составом и прогретой медью. После сырого двора запах ударил в голову, зато первым я услышал ровное металлическое тиканье. Иса открывалась, пропускала долю состава, закрывалась до следующего сердечного толчка. Связь с проводником отозвалась слабо, привычным уже движением, и где-то внутри сразу отпустило.

Виго лежал у стены, приподнятый на двух свёрнутых одеялах. За ночь лицо у него всё равно осталось серым, щёки провалились, однако глаза смотрели осмысленно. Миска с размоченным хлебом стояла у него на груди, Берта придерживала её снизу ладонью, а сам Виго управлялся одной ложкой, и рука у него то и дело срывалась на полпути ко рту. Виго как раз подцепил кусок, донёс до рта и прожевал, медленно, с передышкой.

— Вот, — сказал он, заметив меня. Голос всё ещё хрипел, зато слова выходили разборчивее. — Вернулся тот, кто обещал Клёпке деньги. Теперь можешь перестать кормить меня, женщина. Покупатель видел, что товар живой.

— Ешь, — велела Берта. — Ещё слово, и ложку заберу.

— Угроза голодом больному человеку. Мартен, ты слышал?

— Я всю ночь слышал, — отозвался старик. — И тебе советую: жуй.

Виго послушался. Рука дрогнула у самого рта, часть хлеба упала обратно на миску, и всё же после вчерашнего это выглядело почти неприлично хорошо. Ещё несколько часов назад мы ждали следующего удара сердца, теперь мастер спорил из-за завтрака. Алекс, конечно, увидел, куда я смотрю, подошёл к лежанке и проверил резервуар. Пальцы его легли возле медной трубки, общий образ на мгновение открылся сам собой. Состав двигался вдоль русла ровными порциями. Тёмный участок возле лёгкого сохранялся, но застоя в нём стало меньше, а грудной жар больше не проваливался после каждого второго толчка.