Рука Аврелия замерла возле фитиля. Всего на миг. Потом он опустил стекло, погасил лампу и ответил уже резче:

— Завтра. С утра подадите возражение по установленному порядку. Сейчас книги закрыты, часы приёма закончились.

— Дежурный писарь принимает срочные возражения.

— Бой прозвучал.

— Мы были на подъёме, когда он начался.

— Тогда следовало идти быстрее.

Аврелий взял бумаги и двинулся к двери. Я остался в проёме. Близко он остановился, поднял на меня глаза. При первой встрече лицо писаря выглядело бесцветным и спокойным, словно года рядом с погостными книгами вытравили из него всякую поспешность. Сейчас на виске блестел пот, а пальцы слишком крепко сжимали тесёмку.

— Выпустите, мастер.

Он меня запомнил. Конечно запомнил. Я приходил спрашивать про Виго, платил за вторую книгу, забирал выписку. Теперь привёз самого мертвеца, и писарь уже знал, зачем мы здесь.

— Повторю ещё раз, почтенный Аврелий. Дело срочное. Нужна только отметка о явке. Основное разбирательство проведёте завтра.

Аврелий дёрнулся. Посмотрел мимо моего плеча, увидел телегу и лежащего на соломе бородатого мастера.

С улицы донёсся голос Виго:

— Мил человек! Ты хоть на меня погляди. Тут вопрос жизни и смерти в прямом смысле вышел, а ты плащ надеваешь.

— Я тоже человек, — сказал он сквозь зубы. — У меня каждый день вопросы жизни и смерти, иначе я служил бы при другой книге. Рабочий день закончен. Мать моя больна, одна лежит, и мне ещё через половину предместья идти. Вы задержали меня достаточно. Утром всё оформим.

Виго поднял руку.

— Виго, сын Ортвина. Сам пришёл. Щупать позволю, коли глазам не веришь.

Писарь побледнел ещё сильнее.

— Завтра, — повторил он. — Всё завтра.

— Завтра двор уйдёт цеху.

— Я распоряжением имущества не ведаю.

— Зато ваша запись дала им право.

— Запись внесена по свидетельству мастеров с клеймом. Порядок соблюдён. Спорить будете в часы приёма.

Он шагнул вперёд. Я продолжал держать дверь плечом, и Аврелий упёрся взглядом в мою грудь. Внутри поднялось знакомое раздражение. Можно было остаться на месте. Он бы меня не сдвинул. Можно закрыть дверь, посадить его за стойку и положить перед ним Виго вместе с векселем. Пусть пишет. После всего, что мы сделали ради этой поездки, один испуганный писарь не должен был стать последней стеной.

Только Аврелий и правда спешил. Руки у него дрожали, взгляд всё время уходил к дороге. Возможно, мать существовала и лежала одна. Возможно, возле дальнего погоста его ждал человек, которому следовало доложить, появился ли мертвец до закрытия. Я пока не знал. Давить на него сейчас означало повторить то, что весь день делали с нами другие: решить, что моя срочность важнее чужой жизни.

Отступил на полшага.

Аврелий проскользнул мимо, сразу потянул дверь на себя и торопливо вставил ключ. Металл дважды промахнулся мимо скважины. С третьей попытки замок щёлкнул.

— Нехорошо делаешь, мил человек, — сказал Виго с телеги. Голос его разошёлся над пустой дорогой и ушёл между могильными столбами. — Очень нехорошо.

Аврелий не ответил. Прижал бумаги к груди и быстро пошёл вниз по склону. Плащ бил его по ногам, подошвы скользили на известковой дорожке. Через несколько мгновений фигура скрылась за оградой первого погоста, и дальше остался только звук торопливых шагов. Потом исчез и он.

Мы стояли перед запертой Приказной Избой, одни посреди тёмного кладбища.

Некоторое время никто не говорил. Аврелий давно скрылся за оградой первого погоста, торопливый стук его подошв успел раствориться в темноте, а я всё ещё стоял возле запертой двери и смотрел туда, где в последний раз мелькнул короткий плащ. Наверное, я мог удержать писаря. Достаточно было закрыть ему дорогу плечом, вернуть за стойку и придавить голосом, затем положить перед ним вексель вместе с рукой Виго — вот, мол, живой человек, вот книга, пиши. Аврелий подчинился бы — такие, как он, наверняка подчиняются человеку моей ступени прежде, чем успевают понять, чего от них потребовали.

Только утром этот же Аврелий пришёл бы в Дом Цехов с теми же перепуганными глазами и рассказал, что запись вырвал из него опасный практик. Поставил у двери однорукого бойца, привёз людей из Заречья, угрожал больной матери, заставил открыть книгу после боя Часов. В подобном рассказе половина была бы ложью, а другая половина выглядела бы достаточно правдоподобно, чтобы отменить помету. Потом явились бы синие или Серые Плащи, забрали книгу, Аврелия и, возможно, Виго заодно, а Ланцо получил бы всё, чего хотел, только ещё и с законным оправданием. Хотя сейчас я искал оправдание уже собственному решению, и от этого оно становилось подозрительно гладким.

Нет. Этого я делать не стал бы. Угрозами можно выдавить из человека строку, однако такая строка держится ровно до первого безопасного разговора.

За спиной скрипнула доска телеги. Берта сидела возле головы Виго, ссутулившись под промокшим плащом, и всё это время смотрела на меня. В свете фонаря её лицо казалось старше, белый шрам у брови выделялся резче, а в глазах стояли слёзы, которые она, видимо, уже устала вытирать. Женщина провела костяшками по губам и хрипло проговорила:

— Отпустил его. Взял да отпустил человека, который имя Виго в мёртвую строку занёс, а потом перед самим Виго дверь запер. Кай, я видела, как ты ночью поднял того железнолицего одной рукой. Ты мог этого писаря за шиворот вернуть, мог посадить перед книгой и велеть работать. Он бы всё написал, чего уж там, он бы собственной слюной строку вывел, если чернила закончились. А ты посторонился и позволил ему уйти.

Она говорила тихо, хотя с каждым словом голос поднимался и начинал дрожать. Берта опёрлась ладонью о борт, будто собиралась встать, затем осталась на месте: дорога вымотала её почти так же сильно, как Виго, только будто признаться в этом она себе пока не позволяла.

— Берта, ты сейчас туда не лезь, — произнёс Виго.

Голос у него звучал жёстко и вместе с тем устало. Он лежал на соломе, подложив под затылок мешок возчика, и смотрел на женщину снизу вверх.

— Куда мне не лезть? — Берта резко повернулась к нему. — В собственную жизнь? В двор, за который я по Заречью медь собирала? В твою смерть, которую какой-то писарь вписал за чужое серебро? Ты лежи, Виго. Лежи и дыши, раз уж эти двое тебя опять вытащили. Тут я сама скажу.

— Вот именно поэтому и помолчи, Клёпка, — Виго поднял руку, однако удержать её в воздухе не сумел и положил на одеяло. — Ты сейчас человека обвиняешь за то, что он отказался делать подлое.

Берта уставилась на него, затем коротко рассмеялась. Смех вышел сухим и сразу надломился.

— Подлое? Разве можно делать подлое против подлецов? Они тебя живого похоронили, двор уже делят, меня за сумасшедшую держат, а я ещё должна думать, как бы им душу своим поступком не поцарапать?

— Можно, — отозвался Виго после паузы, глядя ей прямо в лицо. — Подлец так и поступает. Очень удобно выходит: человек перед тобой дрянь, значит, разрешено всё, и спрашивать с себя больше нечего. Ты сама писаря видела. Руки у него дрожали, ключ в замок попасть не мог. Откуда ты знаешь, что с ним случилось? Может, мать и правда лежит одна. Может, ему уже пригрозили так, что он родное имя по утрам вспоминает с трудом. В общем, ушёл и ушёл. Кай сделал правильно.

Берта открыла рот, собираясь ответить, и осеклась. Она посмотрела на запертую дверь, потом на дорогу, куда ушёл Аврелий. Злость в её глазах сохранилась, однако теперь рядом с ней появилось сомнение, и спорить с ним женщине, кажется, было труднее, чем со мной.

— Правильно, значит, — пробормотала она, опускаясь глубже в телегу. — Очень уж много правильного за последние дни. Двор от правильного цеха защищали, правильную бумагу купили, правильно молчали, правильно ехали через реку. Скоро от одной правильности жить негде станет.

Мартен сидел у заднего борта и держал футляр с векселем под плащом. Старик кашлянул, намереваясь что-то сказать, потом потёр нос и передумал. Возчик на передке тоже молчал. Он отодвинулся к краю, давая нашей «семье» разбираться самостоятельно, хотя по тому, как мужчина время от времени косился на кладбища, семейная ссора волновала его куда меньше окружающих могильных столбов.