— Ты правда хочешь ехать сейчас?

— Пять месяцев меня прятали за Валом, Клёпка. Потом без меня похоронили. Я хочу увидеть лицо писаря, когда мертвец попросит перо. А завтра хочу Ланцо увидеть. Тут уж потерплю на соломе, раз лекарь так любит унижать старого мастера.

— Я люблю живых больных, — сказал Алекс.

Решение сложилось само. Мартен ушёл за повозкой. Берта достала из тайника кожаный футляр с векселем и трижды проверила завязку. Торн взялся собирать одежду, хотя Алекс велел ему сидеть. Ульф устроил корзину Пыха внутри своей сумки так, чтобы зверьку хватало воздуха.

Я нашёл на верстаке погребальный гвоздь. Он всё ещё лежал под краем полотна, куда Мартен убрал его перед установкой проводника. Железо потемнело, на круглой шляпке сохранилась черта закрытого шва.

Виго заметил вещь у меня в руке.

— Это мне, значит?

— Тебе делал.

— Хороший?

— Восемь частей из десяти точно есть.

— Для покойника и правда разорился. Дай сюда.

Я протянул гвоздь. Виго покрутил его пальцами, проверил острие и провёл ногтем по черте на шляпке.

Он хотел вернуть гвоздь, затем передумал и протянул снова.

— Возьмем с собой.

— Зачем?

Виго посмотрел в сторону Морры, будто сквозь стену уже видел Медный Ряд и Дом Цехов.

— В дверь им вобью. Чтобы в следующий раз знали, чем живого мастера хоронить.

Берта первой фыркнула. Потом засмеялся Мартен, как раз вошедший сообщить о повозке. Торн прикрыл рот ладонью, Алекс покачал головой. Ульф смеялся громче всех.

— Для двери Дома Цехов он слишком хорош, — сказал Мартен. — Жалко работу.

— Тогда в стол Ланцо, — решил Виго.

Я убрал гвоздь за пояс.

Во дворе уже стояла узкая телега, застеленная соломой и двумя одеялами. Небо над плавильнями снова собирало дождь. До вечернего боя Часов оставалось, судя по свету, совсем немного.

Ульф поднял Виго с лежанки. Мастер сперва возмутился, потом увидел лицо Алекса и позволил донести себя до порога. На землю он встал сам. Берта держала его под локоть, а я шёл с другой стороны, готовый подхватить. Несколько шагов Виго сделал ровно. Возле телеги дыхание стало тяжелее, однако он удержался и сам положил ладонь на борт.

Живой человек. С медной трубкой возле сердца, записью о смерти в городской книге и погребальным гвоздём у меня за поясом.

Мы уложили его на солому. Берта забралась рядом, придерживая ему голову, Алекс устроился у груди, не отрывая пальцев от резервуара. Торн взобрался следом и вытянул перевязанную ногу вдоль борта. Мне тоже досталось место у борта. Ульф решил не садиться вовсе. Великан закинул сумку с Пыхом за спину и встал у колеса, готовясь идти рядом всю дорогу пешком.

Перед тем как тронуться, Мартен обернулся к дому.

— А с домом что? Запирать или как?

— Пустым оставим, — сказал Виго. — Кому он такой нужен.

Берта нахмурилась и поправила ему одеяло.

— Дом мой, — сказала она сухо, — пустой не брошу. Соседке скажу приглядеть, она не откажет, я ей стольких котлов заклепала задаром. И замок навешу покрепче, тот, что на скобах держится, а не на честном слове.

Мартен кивнул, забрался на передок и разобрал вожжи.

Колёса тронулись по мокрой земле, и дом за малыми плавильнями начал медленно уходить назад. Я поглядел вперёд, туда, где мост угадывался где-то далеко впереди, за дворами и дымом, и подумал — трезво, просто как есть, — что мы везём через него человека, которого городская книга назвала мёртвым, а бирка Верхнего списка, я хорошо помнил, работает в обе стороны: она подтверждает мою восьмую ступень для чужих глаз, но с той же лёгкостью выдаст правду, если кто-то на мосту решит присмотреться внимательнее, чем положено.

Впереди лежала Морра, а за ней — подъём на мост и долгая дорога к Кладбищенскому Взвозу, в предместья за Старой Стеной, где вели погостные книги. Эйра оставалась в Поясе, по другую сторону города, и пока не знала обо всём этом ровным счётом ничего.

Повозка выбиралась из малых плавилен медленно, раскачиваясь на каждой промытой дождём колее, и Мартен правил так бережно, будто вёз на соломе полный чан горячего металла. Впрочем, сравнение выходило глупое: металл хотя бы не спорит, когда его велят положить ровнее. Виго спорил. Он уже дважды откинул одеяло, один раз попытался сесть выше и теперь лежал, подперев затылок свёрнутой курткой Берты, с таким видом, словно именно так и собирался ехать с самого начала.

Вечер давно лёг между домами. Над крышами ещё держалась узкая светлая полоса, зато во дворах уже зажигали лампы, и огонь возле горнов казался ярче с каждой улицей. Одни мастерские продолжали гудеть. Люди спешили дожечь уголь, пока ночная сырость снова не пропитала его насквозь, или доводили работу, которую глупо бросать посреди шва. В других дворах огонь уже выгребали из чаши, инструмент уносили под крышу, а мокрые рогожи натягивали над сырьём. Заречье остывало постепенно, двор за двором, как слишком большая заготовка.

После ночи всё это выглядело странно. В заброшенной печи за свалками, наверное, ещё сохранялся жар. Ил Морры уже успел затянуть маску Раймо. Я дошёл до девятой ступени, едва не разорвал себе грудной узел, а теперь сидел у борта родственной Мартену телеги и пытался держать спину прямо, потому что Алекс косился на меня всякий раз, когда повозка проваливалась колесом глубже обычного.

Работа вокруг шла своим порядком. Она ничего обо мне не знала и знать не хотела. Молот падал на полосу, подмастерье качал мехи, хозяин двора ругался из-за отсыревшего угля. Наверное, именно этого мне сейчас и хотелось. Мир продолжался без оценки — ни оправдания, ни приговора всем этим событиям он не выдавал.

Только тело всё-таки выдавало собственный приговор при каждом толчке. Мышцы оставались пустыми, под кожей тянуло так, словно меня долго били тонкими прутьями, а внутри меридианов время от времени пробегал колючий жар. Новый круг держался. Кости принимали Ци и возвращали её в Нижний Котёл, повреждения понемногу затягивались, однако Система ясно велела лежать, есть и не совершать глупостей. Первое я уже нарушил. Со вторым тоже вышло плохо. Ну а третье, если честно, никогда не получалось надёжно.

Я положил ладонь на борт и прислушался к другому ритму.

Щёлк.

Промежуток.

Ещё один тихий отклик Исы в груди Виго.

Медная трубка работала. Серебряный слой держал состав, затвор выпускал доли по сердечному толчку. Через Зрение Творца я видел лишь общий рисунок, да и тот временами плыл от усталости, зато знакомое тиканье слышалось ясно. Алекс сидел рядом с больным, придерживая резервуар двумя пальцами, и, кажется, считал каждый отклик. За всю дорогу он поднял голову только раз, когда телега едва разминулась с возом угольщика.

Виго, в отличие от него, смотрел по сторонам постоянно.

Улыбка держалась на его лице с самого двора. Порой губы у мастера бледнели, дыхание становилось мельче, однако стоило кому-нибудь показаться в воротах, как Виго приподнимал голову и расправлял плечи. Огромный когда-то человек теперь почти терялся под одеялом. Борода слиплась возле подбородка, щёки запали, рубаха висела свободно. Всё равно в его посадке оставалось что-то узнаваемое. Видимо, двадцать лет у горна въедаются глубже болезни.

Первой его признала старуха возле горшечной печи. Она стояла в воротах с ведром серой воды, собираясь выплеснуть её в канаву, увидела Берту, затем перевела взгляд на телегу и замерла. Вода качнулась у края.

— Виго? — позвала она.

Мастер повернул голову.

— Пока ещё, — отозвался он, и голос прозвучал явно слабее, чем ему хотелось. Виго прочистил горло и добавил уже громче: — Ты, Пелла, гляди воду под ноги не лей. У тебя и без того двор скользкий.

Старуха поставила ведро. Потом медленно сняла с правой руки рукавицу и прижала ладонь к груди. Ничего больше она не сказала. Когда повозка проезжала мимо, Пелла всё ещё стояла у ворот.

Дальше остановился клепальщик, которого я прежде не видел. Узнал он, скорее всего, Берту. Женщина сидела у головы Виго, придерживала свёрнутую куртку на поворотах и смотрела только на дорогу, однако белый шрам у брови в Заречье знали многие. Клепальщик ткнул локтем подмастерье, показал на повозку, а затем кивнул Виго. Мастер ответил тем же.