— Кай, — произнёс он тихо, указав на пустоту возле могил. — Виго там стоит. Он смотрит на Берту и всё хочет к ней подойти. Только у него не получается.

Аврелий остановился посреди дороги.

Я прошёл к телеге.

Виго лежал на соломе, под тем же одеялом. Берта успела разгладить ему бороду и закрыть глаза. Одна огромная рука мастера покоилась поверх груди, рядом с плоским резервуаром проводника. Лицо выглядело спокойным, даже цвет кожи почти не изменился, и на первое мгновение возникла глупая надежда, что он просто уснул после дороги.

Прислушался к проводнику.

Затвор Исы молчал.

Резервуар оставался полон. Под пальцами чувствовался состав, дошедший до выходного канала и остановившийся там. Серебряная протрава была цела. Медь лежала ровно. Никакого сбоя я не нашёл.

Алекс сидел у головы Виго. На коленях у него лежал исписанный лист, край бумаги смялся под пальцами. Рыжий снова держал ладонь на груди мастера, хотя уже наверняка всё проверил. Услышав мои шаги, он поднял лицо.

— Когда? — спросил я.

— Вскоре после твоего ухода. Он пожаловался, что устал, и попросил Берту поправить мешок под головой. Потом закрыл глаза. Я следил за проводником, ритм держался ровно. Сердце начало замедляться постепенно.

Я забрался в телегу и положил пальцы Виго на шею. Кожа ещё сохраняла слабое тепло. Ни удара, ни внутреннего отклика. Зрение Творца прошло через грудь, нашло медный капилляр и погасший контур Гебо. Вокруг не было нового затора. Живое русло оставалось открытым после Изъятия.

— Почему Иса остановилась? — спросил я. — Резервуар полный. Русло чистое.

Алекс опустил взгляд на исписанный лист. Голос у него звучал глухо, слова выходили медленно, будто каждое приходилось вытаскивать из глубины.

— Поломки нет, Кай. Новый застой не образовался. Проводник работал до последнего толчка, состав шёл ровно и сердце принимало его. Потом опорный импульс исчез. Я пытался вернуть ритм, давил на грудину, провёл свою Ци через Гебо. Нечего было подхватывать. Сил Виго просто больше не хватило.

Я всё ещё держал пальцы на шее Виго. Кожа оставалась тёплой, и эта теплота мешала поверить Алексу. Сердце Виго уже останавливалось однажды, в доме Берты, когда мы с Алексом ставили ему меридианный проводник — тонкую медную трубку, по которой лекарство шло прямо к больному руслу возле сердца. Тогда я нашёл под грудиной сжатую Ци и двумя короткими толчками вернул ей движение. Рука помнила место лучше головы. Я убрал пальцы с шеи, поставил их под грудную кость и раскрыл Зрение Творца.

На миг показалось, что я просто плохо смотрел. Медная трубка лежала ровно, серебряное русло сохраняло форму; значит, где-то за ним должен был оставаться опорный узел, та пружина, за которую удалось ухватиться в первый раз. Я прошёл взглядом глубже, вернулся к сердцу, проверил боковое русло возле лёгкого. Ци Виго выходила через кожу тонкой тёплой дымкой. Часть её впитывала солома под спиной. Под моими пальцами ничего не сжималось. Я немного изменил нажим, надеясь почувствовать отклик, и снова увидел только медленный уход тепла.

Совсем недавно я следил за таким же уходящим потоком у ограды нижнего погоста. Старший из людей Раймо умирал после нашего столкновения, а я забрал его Ци прежде, чем она разошлась по земле. Теперь под рукой лежал Виго. В его угасающем потоке Зрение различало слабую тяжесть Металла — должно быть, годы у наковальни оставили след и в нём самом. Я задержался на этой тяжести, и тёмная ветвь нашла к ней ход с пугающей лёгкостью. Всё равно уйдёт, мелькнуло в голове. Пальцы уже давили сильнее, хотя проверка была закончена.

Пых зашипел.

Я поднял глаза. Зверёк сидел на плече Ульфа, вздыбив потемневшую после моего прорыва шерсть. С тех пор как зверёк помог мне пройти прорыв на девятую ступень, между нами держалась постоянная связь, и его чувства доходили до меня почти как собственные. Сейчас по этой связи ударило острое неприятное чувство, похожее на брезгливость; я даже не сразу понял, что оно пришло от него. Видимо, Пых почуял, куда тянется моя рука, раньше, чем я сам себе в этом признался. Я отнял её от Виго. Остановил меня зверёк, и сколько бы я продержался сам, если честно, я не знал. Пых ещё некоторое время смотрел на меня, потом спрятал морду за ворот Ульфа.

Алекс, судя по всему, видел, куда легли мои пальцы. Он посмотрел на ладонь, которую я прижал к собственному колену, и ничего не сказал. Наша связь при совместной работе иногда передавала ему больше, чем слова, однако сейчас я не знал, почувствовал ли он движение тёмной ветви. Спрашивать при Берте я всё равно не стал бы. Да и ответа я, честно говоря, боялся.

За телегой тихо скрипнул сапог. Торн поднялся от колеса и остановился рядом. Его взгляд скользнул по земле на моих рукавах; когда я хоронил наёмников, мокрая почва забилась в складки у локтей. Торн втянул воздух и чуть поморщился: запах извести от меня, видимо, шёл сильнее, чем я думал.

— Те двое, что ждали писаря на дороге, — произнёс он негромко и покосился на Аврелия у двери. — Оба?

— Оба, — ответил я так же тихо. — Старший собирался писарю горло перерезать, я едва успел. Теперь оба… ты понял.

Он кивнул и отошёл к заднему колесу, где сидел прежде. Как всё случилось на дороге, он спрашивать не стал и на Аврелия больше не смотрел. Мне стало легче от этого молчания, и я тут же опустил голову: Торн сидел у телеги с мёртвым мастером, а я радовался, что мне пока не пришлось рассказывать о двух других мёртвых.

Ульф всё ещё смотрел между могильных столбов. Пых прижался к его шее и больше не сводил с меня глаз.

— Виго тут, Кай, — произнёс великан. Голос у него дрожал, хотя он старался говорить понятно. — На Берту смотрит. Потом на Алекса. На всех смотрит хорошо. Он спасибо говорит. Только свой двор хотел увидеть, а не успел. И тебя жалеет. Говорит, двор теперь тебе, наверное, не достанется, только ты на него за это не злись.

Меня обожгло последнее слово. На Виго я не злился и не смог бы, даже если бы попытался. Злость сидела во мне с самого возвращения к телеге, только целилась она в Ланцо, в старика Крепина с его подписью и, пожалуй, больше всего в меня самого: я ушёл по следу, пока здесь умирал человек, ради которого мы весь день тащились через полгорода. Ульф ждал, глядя туда, где для меня стояли только камни.

— Скажи ему, я услышал, — попросил я.

Великан повернулся к ограде, прислушался и снова посмотрел на меня.

— Он ещё оставил тебе кое-что. Алекс знает. Ульф не понял, что за вещь, только крест поставил. Виго про руку сказал.

Алекс сдвинул пальцы с исписанного листа у себя на коленях. До этого я принимал бумагу за записи лекаря о состоянии Виго: рыжий вёл их всю дорогу, проверял проводник после каждого приступа. Он протянул лист мне, придерживая размякший от сырости край.

— Когда ты ушёл за писарем, Виго велел дать ему бумагу, — сказал Алекс. Он говорил негромко и смотрел на лист, пока я разворачивал его. — Голова у него тогда была ясная. Я сперва решил записать, что он чувствует возле сердца. Он сказал писать другое, пока успевает говорить.

Почерк Алекса шёл тесными ровными строками. Виго называл себя полностью — сыном Ортвина, оружейником Медного Ряда — и передавал своё мастерское клеймо мне, Каю, сыну Арвальда. Следом было написано, что он делает это своей волей, при свидетелях, вместе с правом предъявить передачу Дому Цехов. Я задержался на словах «мастеру, который сердце мне вернул». Внизу стояли имена Берты и Мартена. Торн расписался коротко и криво, сразу видно, что левой рукой; возле имени Ульфа темнел старательно выведенный крест. Возчик, которому весь наш спор был чужим делом, тоже поставил имя. Под строками отпечатался знак Виго: закопчённое клеймо приложили к бумаге.

Оказывается пока я гнался за людьми Раймо, Виго распорядился единственной вещью, которую сумел сохранить после разорения. Я представил, как он диктует лёжа на соломе, останавливается набрать воздух, следит, чтобы Алекс не пропустил слово. Хотелось спросить, что он сказал Берте перед смертью. Я продолжал смотреть на оттиск, потому что вопрос, видимо, мог подождать ещё немного.