У аптечного склада, за приоткрытой дверью, Зинаида Марковна в лучшем своём платье, с брошкой на груди, раскладывала на столе журналы учёта, и когда Громов проходил мимо, она подняла голову и улыбнулась ему своей материнской улыбкой. Он улыбнулся в ответ и пошёл дальше, в комнату врачей, где его уже ждала Тамара Ильинична, прямая, как всегда, с потёртой сумкой на коленях.

— В десять, — сказала она вместо приветствия. — Кнышев пригласил на разбор профорга и попросил поприсутствовать врача из комиссии, чтобы показать, как у нас строго с дисциплиной. Решил, видно, выслужиться. — Она помолчала и добавила тише: — Ты не бойся, Малинин. Я всё скажу, как было.

Разбор проходил в тесной комнате для политзанятий, где на стене висели портреты членов Политбюро, а в углу стоял бюст Ленина, накрытый от пыли чехлом, который забыли снять. За столом, покрытым красной скатертью, сидели Кнышев, профорг подстанции, пожилая медсестра Маргарита Львовна с добрым лицом и цепким взглядом, и тот самый сухонький старичок в очках из комиссии, которого Кнышев представил как Аркадия Ильича Воронцова, кандидата медицинских наук, кардиолога, консультанта горздрава. У стены на стульях сидели Тамара Ильинична и Серебряков, свежий, выбритый и благоухающий «Консулом», который пришёл, как он сам объявил, «в качестве свидетеля».

Кнышев начал с того, что зачитал жалобу Пыжова, и зачитывал её долго, со вкусом, с выражением, делая паузы в самых сочных местах: «сбросил пожилую больную с кровати на пол», «избивал по грудной клетке», «повышал голос на врача и командовал ею», «от фельдшера исходил явный запах спиртного». Потом он отложил листок и посмотрел на Громова с видом прокурора, заканчивающего обвинительную речь.

— Что скажете, Малинин?

Громов встал. Он думал, что будет волноваться, но волнения не было, была только та холодная сосредоточенность, которая приходила к нему у операционного стола, и он заговорил так же, как говорил когда-то на клинических разборах, коротко и по существу.

— Больную с кровати я действительно переложил на пол, Борис Аркадьевич, потому что на мягкой перине непрямой массаж сердца бесполезен, грудная клетка просто проваливается вместе с матрасом. Это написано в любой инструкции по реанимации. По грудной клетке я её не избивал, а делал непрямой массаж, во время которого у пожилых людей нередко ломаются рёбра, и это тоже написано в любом учебнике, и тоже не считается избиением. А голос я повысил один раз, когда просил не давать больной нитроглицерин, потому что у неё была тромбоэмболия лёгочной артерии, а не стенокардия, и нитроглицерин мог её убить.

Старичок в очках, до этого сидевший с полуприкрытыми глазами, вдруг поднял голову и посмотрел на Громова внимательно, поверх металлической оправы.

— Тромбоэмболия, говорите? — переспросил он негромким суховатым голосом. — А из чего вы, молодой человек, это заключили, позвольте полюбопытствовать?

— Больная три недели лежала после перелома шейки бедра, Аркадий Ильич, — ответил Громов. — Правая голень была отёчная и горячая, одышка началась внезапно, губы и мочки ушей синюшные, давление низкое. Тромб из глубоких вен ноги, классическая картина. В Склифосовского диагноз подтвердили по ЭКГ, там перегрузка правых отделов.

Воронцов медленно кивнул, снял очки, протёр их краем пиджака и снова надел.

— И нитраты при этом, разумеется, противопоказаны, — произнёс он, будто отвечая сам себе. — Совершенно верно. Продолжайте, пожалуйста.

Кнышев поёрзал на стуле.

— Аркадий Ильич, мы тут, простите, не медицинскую лекцию слушаем, а разбираем нарушение дисциплины, — вмешался он. — Малинин фельдшер, а не врач, и командовать врачом он права не имеет, что бы там ни было. Субординацию никто не отменял. И запах, товарищи, запах спиртного, это ведь тоже факт, не так ли?

— Позвольте мне сказать, Борис Аркадьевич. — Тамара Ильинична поднялась со своего стула, и голос у неё был таким же ровным и твёрдым, как в приёмном Склифа. — Диагноз стенокардии поставила я. Я дала нитроглицерин, несмотря на возражения фельдшера. И после этого у больной остановилось сердце. Если бы Малинин не начал реанимацию и не командовал ею так, как командовал, Ариадна Львовна была бы сейчас не в реанимации Склифосовского, а в морге. Это моя ошибка, а не его, и я прошу занести это в протокол.

В комнате стало тихо. Маргарита Львовна перестала писать и посмотрела на Тамару с изумлением, будто впервые её видела. Кнышев открыл рот и не нашёл, что сказать.

— А ещё у меня есть вот это. — Громов достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист и положил на красную скатерть перед профоргом. — Свидетельство соседки больной, Клавдии Михайловны Жуковой, ветерана труда, которая была в комнате с самого начала и до конца. И подписи ещё четырёх соседей по квартире. Там всё написано, как было.

Маргарита Львовна развернула лист, прочитала, шевеля губами, и вдруг хмыкнула.

— Пыжов, Пыжов, — пробормотала она, постукивая пальцем по бумаге. — Это не тот ли Пыжов, что в прошлом году на нашу бригаду писал, будто водитель у подъезда мотор гонял и ему спать мешал? Я ведь ту жалобу тоже разбирала, товарищи, водителя потом полгода по инстанциям таскали, а выяснилось, что это у соседа мотоцикл. — Она передала лист Воронцову. Тот пробежал глазами и молча положил его на стол.

— Позвольте, а как же запах? — Серебряков поднялся со своего места, изобразив на лице крайнюю неловкость. — Я не хотел бы, товарищи, мы ведь с Малининым коллеги, но из чувства долга обязан сказать. В четверг Малинин прямо на смене бегал за водкой в гастроном, это видела вся бригада, а ночью в гараже пил из горлышка. Это тоже, по-вашему, реанимация?

Громов ждал этого и повернулся к нему спокойно.

— В четверг я пил водку, Вадим, это правда, и я этого не скрываю, — сказал он и увидел, как у Серебрякова дрогнуло лицо от неожиданности. — Только не для удовольствия. Накануне я купил на рынке у какого-то барыги дешёвый коньяк и выпил немного, а коньяк оказался палёный, с метиловым спиртом. Понял я это слишком поздно, когда уже на смене стало плыть в глазах. А против метилового спирта, товарищи, есть только одно средство, которое в тот вечер можно было достать, — обычный этиловый, то есть водка, по часам и понемногу, чтобы печень переключилась на неё. Иначе я бы ослеп, а может, и умер. Аркадий Ильич, я прав?

Он смотрел на Воронцова, но краем глаза следил за всеми, кто был в комнате, за каждым лицом и за каждой бледной цифрой над головой. Если отравитель здесь, он сейчас услышит, что фельдшер Малинин считает случившееся глупой случайностью с палёным коньяком от рыночного барыги. Пусть слышит.

— Совершенно правы, молодой человек, — сказал Воронцов, и в его сухом голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Этанол — классический антидот при отравлении метанолом, это в любом справочнике по токсикологии, хоть в студенческом. Только, знаете, мало кто из фельдшеров об этом помнит, а уж применить на себе, да ещё правильно, по часам… — Он покачал головой. — Где вы учились, простите?

— Отец был хирург, Аркадий Ильич, — ответил Громов. — Учебники остались.

Тамара Ильинична, сидевшая у стены, вдруг тихо охнула, и он понял, что до неё только сейчас дошло: и зажмуренные глаза над ампулами на Ленинском, и бутылка в РАФе, и отмеренные глотки по часам в гараже. Она смотрела на него так, будто наконец сложила головоломку, над которой билась четыре дня.

Серебряков сел, не сказав больше ни слова, и старательно разглядывал носки своих импортных ботинок. Громов покосился на цифры над его головой и отметил странную вещь: когда в комнате прозвучали слова «метиловый спирт», пульс у Вадима подскочил сразу на двадцать ударов, а у всех остальных, даже у Кнышева, почти не изменился. Это могло значить что угодно: испуг, злость, досаду, что обвинение рассыпалось, или то, о чём Громову даже думать не хотелось. Он запомнил это, как запоминал бы подозрительный шум в сердце, который пока не с чем сравнить.