— К матери не придёт, — кивнул Эдуард Семёнович так легко, что Громову это сразу не понравилось. — Слово даю. Мне она, в общем-то, больше и не нужна.

Обратно ехали молча. Эдуард Семёнович курил, глядя в окно, и о чём-то думал, и в полутьме салона его лицо снова стало гладким и приветливым, как в начале вечера. Громов сидел рядом и прокручивал в голове весь разговор, отмечая, что он узнал, а что отдал, и выходило, что узнал он куда больше. Только блеф про тетрадку не давал ему покоя: он пообещал то, чего не было, а обещания такого рода рано или поздно приходится выполнять.

Он мысленно перебирал подстанцию, как перебирал бы анализы больного, у которого никак не удаётся поставить диагноз. Кнышев, который почему-то решил начать проверку именно с Лёшкиных карт, хотя до этого, судя по всему, два года закрывал глаза на всё подряд. Серебряков, у которого богатый отец, который крутился на подстанции ночью, когда пропала бутылка, и который знал про карбюратор, хотя знать не мог, а в Лёшкиной тетрадке значился как «В. С. — 25». Зинаида Марковна, ласковая и заботливая, в чьём журнале стоят подписи против каждой выданной ампулы и которая спрашивала, хорошо ли он видит. И ещё десятки людей, которых он пока не знал даже по именам: водители, медсёстры, врачи других бригад, старший диспетчер, дремлющий над журналом. Любой из них мог написать печатными буквами «Молчи», и любой мог купить армянский коньяк в «Берёзке» или достать его по блату. Громов поймал себя на том, что чаще всего возвращается мыслями к холёному лицу Серебрякова, к его ключам от машины и одеколону «Консул», и одёрнул себя: в медицине самый очевидный диагноз не всегда самый верный.

«Волга» остановилась у его подъезда. Громов взялся за ручку двери, и Эдуард Семёнович вдруг положил мягкую ладонь ему на плечо.

— Да, Малинин, чуть не забыл, — сказал он тем самым тоном, каким в самом начале говорил о серьгах. — Твой долг, то, что осталось от трёхсот рублей, я больше не держу. Вчера у меня его выкупили. Целиком, со всеми процентами, наличными, в конверте.

Громов медленно обернулся.

— Кто выкупил?

— А вот это, извини, не скажу, — улыбнулся Эдуард Семёнович. — Человек очень просил остаться неизвестным, а я, в отличие от тебя, слово держу. Скажу только одно, по старой дружбе. Этот человек, Малинин, совсем не такой добрый, как я. Так что ты уж будь с ним поосторожнее. Спокойной ночи.

Он убрал руку, дверь открылась, и Громов вышел на холодный тротуар. «Волга» развернулась и уехала, мигнув задними огнями на повороте, и улица снова стала пустой и тихой, как будто ничего не было.

На четвёртый этаж он поднимался медленно, держась за перила, потому что ноги вдруг стали ватными, как бывает у хирурга после тяжёлой операции, когда напряжение уходит и организм наконец вспоминает, что он устал. Кто-то на подстанции отравил Лёшку. Этот же кто-то, скорее всего, подсказал Кнышеву начать с Лёшкиных карт. А теперь этот кто-то выкупил его долг и стал его хозяином, потому что тот, кому ты должен, в этом мире всегда хозяин.

На площадке четвёртого этажа горела тусклая лампочка, и в её свете он сразу увидел, что в двери их квартиры, в узкой щели между дверью и косяком, у самого замка, торчит белый уголок бумаги.

Громов остановился, и на мгновение ему стало по-настоящему страшно, впервые за весь этот вечер, страшнее, чем на Ленинских горах под взглядом шофёра Кирилла, потому что там опасность была снаружи, а эта стояла прямо у двери, за которой спала мама. Он постоял, прислушиваясь, но за дверью было тихо, мама, судя по всему, спала, а в квартире напротив тётя Валя смотрела телевизор, и оттуда доносился приглушённый голос диктора. Он вытащил листок, сложенный вчетверо, точно так же, как тот, первый, в кармане куртки, и развернул его под лампочкой.

Те же ровные печатные буквы. Та же синяя паста, какой на подстанции писал каждый второй.

«ДОЛГ ТЕПЕРЬ МОЙ. ЗАВТРА НА РАЗБОРЕ МОЛЧИ».

Записку он сжёг утром на кухне, над раковиной, пока мама ещё спала, и смотрел, как синие печатные буквы чернеют и сворачиваются в пепел, а сам думал о том, что «молчи» можно понимать по-разному. Тот, кто это писал, хотел, чтобы фельдшер Малинин молчал про ампулы, про Эдуарда Семёновича и про всё, что стояло за цифрами в Лёшкиной тетрадке. Но о том, чтобы молча дать Кнышеву и Пыжову сделать из спасения избиение, в записке не было ни слова. Значит, решил Громов, смывая пепел струёй воды, на разборе он будет защищаться, и защищаться всерьёз, а о схеме не скажет ничего. Пусть неизвестный автор записки думает, что его послушались, а там посмотрим, кто кого переиграет.

Мама вышла на кухню в халате, когда он уже допивал чай, и сразу почувствовала, что он собран и напряжён, как перед экзаменом.

— У тебя сегодня что-то важное, Лёшенька? — спросила она, машинально поправляя ему воротник рубашки, совсем как Зинаида Марковна в субботу, только от маминых пальцев никакого холодка не было. — Ты такой серьёзный, прямо как папа перед сложной операцией.

— Разбор на работе, мам, по той бабушке, которую мы в субботу спасли, — ответил он, решив, что полуправда здесь лучше лжи. — Один сосед нажаловался, что я её слишком сильно по груди бил, когда сердце запускал. Ничего страшного, разберутся.

Нина Павловна ахнула, прижала ладонь к груди, и Громов тут же пожалел, что сказал, но она вдруг выпрямилась и посмотрела на него с неожиданной твёрдостью.

— Ты им там скажи, Лёшенька, что папа твой тоже однажды на разборе стоял, — сказала она. — За то, что ночью без разрешения главного врача прооперировал мальчика с аппендицитом, потому что тот бы до утра не дожил. И знаешь, чем кончилось? Ему благодарность объявили. Так что ты голову не опускай.

У ворот подстанции стояли две чёрные «Волги» с номерами горздрава, а в коридоре пахло не хлоркой и табаком, как обычно, а мастикой, которой кто-то с утра натёр полы до зеркального блеска. Со стенда «Лучшие бригады месяца» сняли пожелтевшие фотографии и повесили новые, на доске объявлений висела свежая стенгазета с олимпийским Мишкой и призывом к социалистическому соревнованию, а медсёстры ходили в свежих накрахмаленных халатах и говорили вполголоса, как в музее. Выговор фельдшеру Малинину с доски тоже убрали, чтобы не портить вид.

Громов увидел комиссию издалека, в приоткрытую дверь кабинета заведующего. Во главе стола сидела полная дама лет пятидесяти пяти в строгом тёмно-синем костюме, с высокой причёской и золотыми серьгами, и перелистывала какие-то бумаги. Рядом с ней, сгорбившись над столом, сидел сухонький седой старичок в старомодном пиджаке и очках в металлической оправе, а у окна, отдельно ото всех, стоял невысокий лысоватый мужчина с портфелем, похожий на бухгалтера из кинокомедии. Кнышев суетился вокруг них с графином, красный и потный, и был похож на школьника, которого вызвали к доске.

Громов задержался у двери всего на несколько секунд, но этого хватило. Над головами всех троих висели бледные цифры, которые теперь Система выводила сама, и у дамы в синем костюме пульс был ровный и спокойный, как у человека, делающего привычную работу. У старичка в очках тоже. А вот у лысоватого мужчины с портфелем пульс был под сто, хотя он просто стоял у окна и ничего не делал. Громов отметил это про себя и прошёл мимо.

У окошка диспетчерской его окликнула Катя, высунувшись чуть не по пояс и оглядываясь, не видит ли Пал Семёныч.

— Лёша, ни пуха тебе, — прошептала она быстро. — Мы все за тебя, честное слово, и девочки из второй бригады тоже, они говорят, что Кнышев совсем озверел. А дядя Коля велел передать, что если тебя выгонят, он тоже уволится и пойдёт в таксисты, потому что с Серебряковым он ездить не будет ни за какие коврижки.

— К чёрту, Кать, — улыбнулся Громов, и ему вдруг стало удивительно легко от того, что на этой подстанции, где ещё четыре дня назад его все презирали, кто-то желал ему удачи.