На подстанции был праздник, тихий, рабочий, такой, какой бывает только там, где люди в любую минуту могут сорваться на вызов. Тамара Ильинична пришла в той самой нарядной блузке с брошкой, что надевала на день рождения дяди Коли, только теперь к ней добавился кружевной воротник, и разрешила поставить в диспетчерской маленькую ёлку, которую водители притащили из лесопосадки у Окружной. На ёлке висели самодельные игрушки: бумажные снежинки, вырезанные медсёстрами, ватные шарики и пустые ампулы, раскрашенные цветными чернилами. На столе в комнате отдыха стояли чайники, торт «Прага», пироги, принесённые из дома, мандарины и бутерброды с колбасой, а на тумбочке в углу маленький телевизор «Юность» показывал «Голубой огонёк», и с экрана улыбались артисты за праздничными столиками.

Тамара Ильинична, постучав ложечкой по стакану, сказала короткую речь, первую в своей жизни в должности заведующей. Она сказала, что этот год был тяжёлым, что на их подстанции случилось такое, чего не должно случаться нигде, и что они выстояли только потому, что в самый тёмный момент нашлись люди, которые не отвернулись. Она ни на кого не посмотрела, когда говорила это, но все почему-то посмотрели на Громова, а он смотрел в пол.

Дядя Коля в выглаженной рубашке и без пластыря, впервые за полтора месяца, раздавал всем мандарины. Кириленко в очках смущённо рассказывал медсёстрам анекдот и сам над ним смеялся. Вадим Серебряков, тихий, без «Консула», сидел в углу с учебником химии на коленях, и, когда Громов вошёл, поднялся и пожал ему руку. Анна Григорьевна и Маргарита Львовна пили чай и обсуждали, кого из девочек в этом году выдадут замуж. А на месте Кати за пультом в диспетчерской сидела пожилая сменщица и вязала шарф.

Вызов пришёл без двадцати двенадцать. Совсем рядом, через две улицы: мужчина пятидесяти лет за праздничным столом схватился за грудь и упал. Тамара Ильинична поднялась первой, за ней Громов с чемоданчиком, и дядя Коля уже заводил РАФ.

Квартира была полна людей и запаха праздника: ёлка в углу, накрытый стол с салатами и шампанским, перепуганная жена в нарядном платье, двое детей-подростков и пожилая мать, которая стояла в дверях кухни и мелко крестилась. Мужчина лежал на ковре у ёлки, большой, полный, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, и лицо у него было серым. Пульса не было. Над его головой Система вывела то, что Громов понял и сам: обширный инфаркт, фибрилляция желудочков.

Это была последняя реанимация уходящего года, и они работали так, как работают люди, которые давно перестали быть просто коллегами. Без слов, без команд, каждый знал своё. Громов на коленях на ковре, у самой ёлки, качал сердце, считая вслух. Тамара Ильинична держала маску мешка и сжимала грушу в такт его счёту. Дядя Коля, никем не позванный, держал фонарь и успокаивал жену и детей. А через четыре минуты в дверях появился запыхавшийся Кириленко, который, узнав у диспетчера, на какой вызов уехала бригада, примчался на второй машине с тяжёлым дефибриллятором, который почему-то сам решил взять с собой.

— Заряжай, Игорь! — сказал Громов, и Кириленко уже крутил ручки. — Все от него!

Разряд. Тело дёрнулось на ковре. Громов прижал пальцы к шее и почувствовал под ними толчок, слабый, потом ещё один, сильнее. Цифры над головой мужчины ожили, побежали, выстроились в ритм.

— Есть, — сказал Громов, садясь на пятки.

Жена мужчины закричала и бросилась к мужу, дети заплакали, а пожилая мать в дверях кухни опустилась на табуретку и закрыла лицо руками. Часы «Полёт» на его запястье показывали без шести минут полночь.

И в углу зрения развернулось окно, больше и ярче, чем когда-либо прежде:

'Жизнь пациента сохранена.

Функциональность Системы: 10%.

Открыт модуль: обнаружение других носителей Системы'.

Громов перечитал последнюю строку дважды, и не успел ещё понять, что она значит, как под ней проступила ещё одна, короткая и бесстрастная:

«Обнаружен носитель: 1».

Он сидел на ковре у чужой новогодней ёлки, рядом с человеком, которого только что вернул с того света, и чувствовал, как холод медленно поднимается от кончиков пальцев к самому горлу. Носитель. Другой. Кто-то в этом городе носил в себе то же самое, что и он. И Громов вдруг вспомнил слова Зинаиды Марковны в комнате для допросов: Доктор знал на следующий же день. Знал раньше всех. Будто видел то, чего не видел никто.

Мужчину увезли в больницу на второй машине, с Кириленко, а бригада вернулась на подстанцию без двух минут двенадцать. В диспетчерской было тесно: все сгрудились у маленького телевизора, где на экране уже показывали Кремль, заснеженную Красную площадь и Спасскую башню. Кто-то торопливо разливал по стаканам лимонад и чай, кто-то выключил верхний свет, и комната освещалась только голубым светом экрана и разноцветными бликами самодельной ёлки.

Куранты ударили. Первый удар, второй, третий. Подстанция затихла, слушая. Дядя Коля положил тяжёлую руку Громову на плечо. Тамара Ильинична стояла рядом, и в её глазах, всегда таких строгих, блестело что-то, очень похожее на слёзы. Вадим поднял свой стакан с лимонадом. Анна Григорьевна шевелила губами, считая удары.

Двенадцатый удар, и подстанция взорвалась криком «ура», звоном стаканов, смехом и объятиями. Дядя Коля стиснул Громова так, что затрещали рёбра, и закричал ему в ухо что-то про тысяча девятьсот восьмидесятый год, про Олимпиаду и про то, что теперь всё будет хорошо. Тамара поцеловала его в щёку, быстро и смущённо, как, наверное, не целовала никого уже много лет. Вадим жал ему руку и не отпускал.

И в этот момент в диспетчерской, сквозь крики и смех, зазвонил телефон.

Пожилая сменщица отложила вязание, сняла трубку, прижала её к уху, прикрыв ладонью другое ухо от шума, и долго слушала, и лицо у неё становилось всё более удивлённым. Потом она обернулась и, отыскав взглядом Громова в толпе, протянула ему трубку через пульт.

— Малинин, тебя, — сказала она. — Мужчина какой-то. Говорит, лично тебе, и что срочно. Только с тобой.

Громов взял трубку, ещё тёплую от чужой ладони. За его спиной всё ещё смеялись и звенели стаканы, по телевизору играл гимн, кто-то из медсестёр начал петь, и он отвернулся к окну, за которым падал снег на тёмный двор подстанции, на гаражи, на РАФ дяди Коли, и прижал трубку к уху.

Сначала в трубке была тишина. Не гудки, не треск, а живая тишина, в которой кто-то дышал, спокойно и неторопливо. А потом раздался голос. Немолодой, спокойный, очень вежливый и очень культурный, с мягкими, почти отеческими интонациями, такой, каким говорят профессора с кафедры на экзаменах с любимыми студентами. Тот самый голос, о котором говорила Зинаида Марковна.

— С Новым годом, Андрей Николаевич.

Щелчок. Короткие гудки.

Громов стоял у пульта, держа трубку у уха, и слушал, как гудки уходят в пустоту, одна, другая, третья, и не мог пошевелиться. За его спиной кричали «ура», звенели стаканы, по телевизору играл гимн, а его настоящее имя, которое за два месяца в этом времени не произнёс никто, ни мама, ни Катя, ни Жаров, ни Зинаида Марковна, только что прозвучало в трубке, спокойно и уверенно, как произносят имя старого знакомого.

А в углу зрения, там, где только что горела строка об обнаруженном носителе, медленно, буква за буквой, проступила новая:

«Связь с носителем установлена».

Конец первого тома.