А вот мне самому следовало срочно заняться делом. Иначе ещё немного, и я окончательно превращусь в того самого влюблённого болвана, над которыми раньше только посмеивался
Сказал — как камень скинул. Лучше сделать, но жалеть, чем жалеть о бездействии.
Впрочем, бездельем страдать мне не приходится.
Глава 6
Петербург.
Конец июля 1812 года.
В столице Российской империи настроение было растерянное. Город ещё жил привычной жизнью: по мостовым грохотали кареты, в лавках торговали, у подъездов богатых домов скучали лакеи, из открытых окон доносилась музыка.
Все как обычно, да не так. Некая осторожность, неловкость стала появляться. Не сказать громко, не послушать вдоволь музыку, или окно не открывать, чтобы никто не услышал, что в этом доме веселятся. Сдерживать радость и ни в коем случае не рассмеяться, даже если сильно хочется даме, а кавалер блистает красноречием.
Всё чаще чей-нибудь смех обрывался на середине, стоило в разговоре прозвучать словам «из армии», «на войне». И это уже было искренне. Многие братья, сыновья, отцы, женихи, пошли воевать. И тут не до веселья, когда о них вспоминали.
Люди, ещё недавно уверенные, что знают, как следует одеваться, говорить, тратить деньги и принимать гостей, теперь вдруг начали сомневаться даже в таких простых вещах.
Дворянство привыкло жить на виду. Давать открытые обеды, содержать прекрасный дом, держать хорошего повара было не одной только прихотью, но и способом показать своё положение. Можно в долги залезть, но на этом не экономят.
Как и на том, что в известные дни к столу почти в каждом из домов являлись люди, которых хозяин иной раз едва помнил в лицо, и никого это не смущало. Подавали стерлядь, севрюгу, молочных поросят, вина, выписанные задолго до нынешнего разрыва с Францией. Теперь над тем же столом словно повис неприятный вопрос: прилично ли всё это, когда русские войска отступают?
Вроде бы и да — это же как накормить страждущих. Но поди скажи какому дворянину, что ходит на такие открытые обеды, что он страждущий. Скандал! Хотя и дворянчик этот, действительно за ради еды и ходит по открытым обедам. Иногда так и не гнушается, и не брезгует каких пирожков в карман засунуть, на вечер поснедать.
Совсем отказаться от привычного тоже не получалось. Что делать с поваром, с домом, с положением в обществе? Не запереться же в спальне, ожидая известий о первом большом сражении. Но и веселиться с прежней беззаботностью стало неловко, особенно если кто-нибудь из приглашённых уже получил письмо от сына или брата. Поэтому обеды продолжались, только хозяева заранее замечали, что собирают друзей без всякой торжественности, исключительно ради разговора и свежих известий.
С Наполеоном всё оказалось ещё сложнее. Корсиканский выскочка, которому не так давно сам русский император пожимал руку, снова превратился в чудовище. Произошло это быстро, но недостаточно быстро для людей, у которых в кабинетах ещё стояли его бюсты, а в гостиных висели французские гравюры. Бюсты убирали, гравюры оставляли, объясняя, что искусство не должно отвечать за преступления одного человека. Объяснение было удобным и потому охотно принималось.
Кое-где продолжали осторожно рассуждать о величии французской нации и даже о талантах самого Бонапарта. Не желали ему победы — до такого никто в здравом уме не договаривался, — но надеялись, что война окончится раньше, чем успеет окончательно испортить привычную жизнь. В других гостиных уже считали неприличным ездить во французский театр. Там уверяли, что деньги, уходящие на содержание труппы, куда полезнее было бы истратить на солдат, хотя спорили об этом преимущественно по-французски.
Известия о сражении под Клястицами несколько успокоили столицу. Имя Витгенштейна повторяли с благодарностью, численность разбитых им французов росла при каждом пересказе, а опасность для Петербурга многим казалась уже миновавшей. Именно теперь особенно захотелось вздохнуть свободнее, принять гостей, послушать музыку, позволить себе маленькую радость. Но западные армии продолжали отходить, и люди никак не могли понять, достаточно ли одной победы, чтобы снова стало позволено танцевать.
Сегодняшний приём при дворе императрицы Марии Фёдоровны должен был хотя бы отчасти разрешить это затруднение. Не бал, не праздник, а небольшой вечерний круг — так говорили приглашённые друг другу, заранее придавая своему приезду самый серьёзный смысл. Тем не менее кареты подали лучшие.
Дамы надели украшения, правда, после долгих колебаний выбирали те, что казались менее вызывающими. Скорее менее яркими, но кто знает, а знали все, ценность огранки бриллиантов, те оценивали по достоинству. Мужчины вспоминали военные новости с тем же усердием, с каким прежде заучивали удачный каламбур.
Самыми востребованными были офицеры, которые прибывали в Петербург по различным поручениям, но их тут же брали в оборот и допрашивали с таким пристрастием, что сравнимо, как и враг мог это делать. Впрочем, офицерам было приятно и выгодно, они чаще охотно делились и информацией и своими домыслами.
В освещённых комнатах пахло воском, духами и нагретой тканью обивки. В высоких зеркалах отражались свечи, белые плечи, мундиры, ленты орденов. Слуги двигались бесшумно, предлагая прохладительные напитки; возле окон стояли небольшими группами люди, старавшиеся говорить вполголоса. Всё было готово для приятного вечера. Не хватало только уверенности, что приятный вечер сейчас никого не оскорбит.
Генерал-майор Алексей Васильевич Воейков прибыл незадолго до начала приёма. Да вчера и прибыл. До того инспектировал Вторую армию Багратиона, потом еще и побывал, но можно сказать, что проездом, в Первой армии главнокомандующего Барклай-де-Толли. И кому как не Воейкову быть центральной фигурой на таком мероприятии.
Больше подробностей последних десяти дней знать мог только что Император. Да и то… Нет, все же Император. Александр Павлович сильно беспокоился происходящим.
После дороги мундир генерала успели привести в порядок, но усталость лица скрыть не удалось. Он почти физически ощущал разницу между этим прохладным, пахнущим воском воздухом и тем, которым дышал ещё недавно среди обозов, походных котлов и костров, и не успевавших просохнуть солдатских шинелей. Здесь тоже говорили о войне, но слова почему-то имели совсем иной вес.
— Я вам сегодня даже завидую, Алексей Васильевич, — негромко заметил остановившийся рядом граф Николай Петрович Румянцев.
Воейков повернулся к канцлеру и поклонился. Граф держался с привычным достоинством, однако возле него оставалось чуть больше свободного места, чем полагалось бы человеку его положения. Ещё недавно к его словам прислушивались, стараясь угадать намерения государя. Теперь многим казалось, что вместе с вторжением французов потерпела поражение и политика самого Румянцева, слишком долго связывавшего будущее России с соглашением двух императоров.
— Позвольте узнать, чему именно, ваше сиятельство? — спросил Воейков. — Уж кому можно позавидовать, так это вам. После государя нашего и фамилии императорской, вы — человек с наибольшими возможностями.
— Да отставьте! Что я нынче? Это Вы приехали из армии. Следовательно, сегодня вас будут слушать, — ответил Румянцев и едва заметно улыбнулся. — В нынешних обстоятельствах это преимущество.
Генерал-майор не поддержал улыбку сразу. Он понимал, что канцлер сказал больше, чем содержалось в самой фразе. Румянцев сохранял звание, должность, доступ к важным бумагам, но это ещё не означало прежнего влияния. От него ждали объяснений прошлому, тогда как от военного надеялись услышать что-нибудь обнадёживающее о будущем.
— Боюсь, рассказать я смогу меньше, чем от меня ожидают, — осторожно ответил Воейков. — Не всякое известие предназначено для гостиной.
— Разумеется. Однако отсутствие подробностей здесь нередко возмещают уверенностью, — сказал канцлер, скользнув взглядом по ближайшему кружку гостей. — Постарайтесь хотя бы не оставлять слишком много места для догадок.