— Поддерживать своё не значит непременно разорять тех, кто живёт под нашей защитой, — негромко сказал Румянцев Воейкову, отойдя вместе с ним к окну. — Но сейчас подобное рассуждение легко принять за недостаток любви к отечеству.

— Сегодня вообще всякий разговор норовит превратиться в испытание благонадёжности, — ответил генерал Воейков.

— Потому что на вопрос о будущем пока никто не умеет ответить, — произнёс канцлер и прикрыл табакерку, так и не воспользовавшись ею. — А уверенности хочется всем.

Из дальней комнаты донеслись первые звуки музыки. Кто-то сел за клавиши, попробовал несколько тактов, и головы почти одновременно повернулись туда. Девушка возле двери невольно выпрямилась, молодой человек рядом с ней сделал движение вперёд. Потом оба замерли, ожидая, как отнесутся остальные.

Музыка продолжилась, негромкая, вполне приличествующая вечернему собранию. Никто не запретил танцев, но и не предложил их. Гости слушали с серьёзными лицами, хотя по тому, как молодые переглядывались и как одна дама отбивала носком туфельки ритм под подолом, было видно: с удовольствием бы и потанцевали. Требовалось лишь, чтобы кто-нибудь достаточно значительный первым решил, что теперь уже можно.

Воейков оглядел комнату и вдруг особенно остро почувствовал усталость. Здесь не были ни сплошь бессердечные, ни сплошь глупые люди. Многие тревожились по-настоящему, у многих родные находились в армии. Просто война ещё не изменила их жизнь настолько, чтобы они перестали ждать разрешения жить по-прежнему.

А разрешения всё не было. Приходили новые известия, менялись слухи, назывались новые места, которые армия оставляла неприятелю. Петербург хотел победы, желательно скорой и убедительной. И до тех пор не мог решить даже самого простого: имеет ли он право сегодня веселиться.

Веселье лилось, музыка гремела, тут, в столице, так и громче, чем пушки, но там, на Могилевщине. И казалось, что общество и спрашивало генерала так, как данность. Он же припас самое «вкусное» на потом. А прошел час, «потом» не случилось. Хотя…

— Генерал, а что вы скажите про сражение под Тошковкой? — спросила в какой-то момент вдовствующая императрица, оказавшись вновь рядом с генералом.

Все замерли. Распорядитель приема, считав обстановку, дал знак музыкантам остановится. Наступил его звездный час.

— Ваше величество! Это малый, но триумф! Особенно расскажу, что вытворяли егеря русские в том сражении… был там такой случай, когда один егерь захватил вражеское знамя…

Глава 7

Западнее Смоленска.

29 июля 1812 года.

— Ты словно пёс с цепи сорвался, Платон. Окстись, — пытался вразумить меня отец, усаживаясь на край поваленного ствола.

Я сидел рядом на сложенном одеяле и чистил свой штуцер. Между коленями стоял небольшой котелок с ещё тёплой водой, на расстеленном холсте лежали ветошь, щетинная щётка, промасленная тряпица и снятый замок. Пороховой нагар въелся в пальцы, вода давно стала серой, а возле сапога лежал свёрток грязных лоскутов. Занятие было привычное и успокаивающее: здесь хотя бы сразу видишь, где грязно и что именно нужно сделать.

— Как завещал великий Суворов: тяжело в учении, легко в бою, — сухо ответил я, вытягивая из ствола мягкую протирку. — Пусть прольют пуд пота, но будут знать, как врага бить. Я не хочу смотреть на побратимов мертвых после каждого боя.

— Да то понятно, — говорил Потапыч. — Но егеря не двужильные. Скотина больше отдыхает у нас, нежели солдаты.

Я не ответил, сделал вид, что увлекся чисткой оружия. Отличный психологический тренинг.

Вместо того чтобы с остервенением скрести железо чем попало, я приспособил к чистке прочный шнур и несколько сменных лоскутов. Ничего выдающегося, в прежней жизни подобные вещи существовали давным-давно. Здесь же оказалось проще самому показать удобный способ, чем ежедневно объяснять, почему штуцер после стрельбы не должен оставаться грязным, а после чистки — сырым. Особенно если стрелять приходится часто, а не только перед начальственным смотром.

— Лихо сие у тебя… вот и поставил бы салаг, как ты их называешь, да разъяснил бы им, как чистить лучше штуцеры. То же наука нужная, а не только бегать вокруг, да морды бить друг дружке… Еще и стрелять столько! Да ротная наша казна, нынче полная, как никогда и не было, закончится быстро, — продолжал Потапыч, а я продолжал чистить винтовку.

Отец наблюдал за моими руками с некоторым неодобрением. Новое приспособление ему нравилось, хотя признавать это сразу он не собирался. Потапыч вообще предпочитал сперва убедиться, что очередная моя выдумка не требует трёх мастеров, пяти рублей и особого расположения звёзд. С этим всё было проще: шнур, ветошь и немного аккуратности.

— Учение учением, а мы уже на войне, — продолжил он. — Ладно, что ты чуть ли не пуд пороха извёл. Но когда братушки в синяках ходят и с ушибами, это уже не дело.

Я отложил грязный лоскут, взял сухой и… молчал. Возражать хотелось сразу, резко, с перечислением всего, чего наши новички ещё не умели. Они путались при смене позиции, слишком долго возились с оружием, забывали смотреть по сторонам, вставали там, где требовалось пригнуться. Приучить их работать парами, что уже доказало свою эффективность, было крайне сложно.

Да, так не воюют в егерях, так даже не думают воевать в линейной пехоте, откуда большинство и прибыло к нам на пополнение. Но мы так воюем! Это более эффективно и дает результат, о котором и в Петербурге рассказывать на приемах будет не стыдно.

А физическая подготовка личного состава? Да они через сто шагов по выкладке начинают языки на плечи вываливать, задыхаются. Ну куда такое годится?

— Ты станешь со мной спорить, что егерь должен не запыхавшись пробежать две версты? Как же уходить от погони, быстро менять место, позицию? — все же не выдержал я и спросил.

Теперь молчал он. Но не потому, что хотел успокоится и делал вид, что так интересно чистить штуцер, а потому что ответ стал бы признанием неправоты старого фельдфебеля. Ну не уделяли должного внимания в армии физической подготовке, что уж. Но если с ней, если солдат может переносить большие тягости и бежать не сто метров, а несколько верст — это совсем другая война.

Но отец сейчас говорил не о том, полезны ли занятия вообще. Он говорил, что я перестал чувствовать меру.

Именно поэтому спорить было особенно неприятно. Мы находились в одном чине, а заместителем командира отряда поручик Линар назначил меня. Формально я имел полное право делать то, что считал необходимым, если только поручик не запретит. Только Потапычу на такие тонкости было плевать: он видел перед собой сына и солдат, которых этот сын гонял до дрожи в ногах.

— Я и сам с ними бегаю, — нехотя сказал я, поднимая ствол к свету.

— Мне это не рассказывай, — ответил отец. — Ты и себя не жалеешь. Думаешь, я не вижу? Как госпожа Анна вперёд, на Вязьму, отъехала, ты сам не свой.

Я опустил штуцер и посмотрел на него. Потапыч сидел, расставив колени, и разглядывал лежавший на холсте замок, словно только о нём и собирался говорить. На лице ни торжества, ни желания поддеть. От этого стало ещё хуже, потому что отбиться шуткой уже не получалось.

Может, действительно он мой отец? Не по памяти, не по тому, что досталось вместе с телом, а каким-то совсем простым, упрямым способом. Наверное, только родительское сердце способно заметить такие вмятины на душе собственного ребёнка, когда тот ещё сам делает вид, будто ничего особенного не произошло. Вмятины, между прочим, были знатные.

После разговора с Анной Станиславовной — всё же не разговора, а скорее моего монолога в её присутствии — я сначала почувствовал облегчение. Объяснился, перестал юлить, предоставил женщине право выбора. Казалось бы, теперь оставалось заняться своими делами. Вот ими я и занялся, причём так, что окружающие уже начали просить остановиться.

Если бы я не был человеком из будущего, не имел прежнего опыта и не замечал её взглядов, возможно, всё оказалось бы проще. Забылся бы и все… Но она же смотрела!