— Справлюсь, Михаил Степанович. Только бы подобное не ушло дальше русской армии. Всё же, может, лучше напрямую?
Генерал задумался. Он взял чашку, но пить не стал, некоторое время разглядывая тёмную поверхность кофе, словно именно там мог обнаружить правильное решение.
— Вы верно полагаете, что тот шпион, о котором вы почему-то догадались, таких сведений о нём не имея, действительно существует. И что о наших переходах французы вновь знают больше, чем может предоставить им армейская разведка. Я полагаю, что толика бдительности в нашей работе — необходимое качество. Но мнительность не особо способствует успеху.
А сейчас генерал намекнул капитану, что, конечно, он благоприятствует Вержбицкому, но если тот будет перечить хоть в чём-нибудь, то уж точно найдётся на что гневаться и из-за чего отлучать капитана от службы.
— Пройдёмся дальше… Мне не совсем понятно, что вы желаете сделать с этими телегами, — сказал генерал и протянул лист бумаги, на котором было написано про очередное новшество.
А именно: это должна была быть крепкая повозка, запряжённая для скорости и манёвренности двумя парами лошадей. Внутри неё устанавливались одна или две небольшие пушки. Ровно такие, откат которых не сильно повреждал или вовсе не вредил телеге, но которые могли извергнуть из себя достаточное количество картечи.
— Что вас смущает, Михаил Степанович? Подобных малых пушек у интендантов полно. Я уже уточнял и узнавал, что они с удовольствием бы, наверное, даже приплатили, только бы избавиться от такого груза. Особенно тяжело дело с телегами после наших сокрушительных побед над французами под Тишковкой. Трофеи, конечно, забрали далеко не все, но свободных телег ныне нет вовсе.
— Вы явно преувеличиваете, чтобы интенданты ещё кому-то приплачивали… — усмехнулся генерал.
А потом уже серьёзно добавил:
— Ну, вы понимаете, пока я не увижу это в деле, я не могу даже одобрения дать, чтобы использовать подобные новшества. И то это благодаря тому, что вы поняли и не ошиблись: предложение фельдфебеля Белявина о создании новой пули будет способствовать успеху.
— Михаил Степанович, я понимаю это. Потому лишь только прошу вашего дозволения подписать бумаги, приказав выдать подобные малые пушки, чтобы испробовать их.
Генерал кивнул.
После этого они ещё более двух часов разговаривали о том, как должны действовать, по сути, партизанские отряды и диверсионные группы, хотя подобных слов в докладе не звучало. И только один фельдфебель Платон Афанасьевич Белявин знал, чего ему стоило обходить такие формулировки.
За время беседы Степан успел дважды сменить кофейник, убрать нетронутые сладости и принести новую свечу для подсвечника, хотя дневного света, пробивавшегося сквозь полотно шатра, вполне хватало. Генерал то и дело вставал, прохаживался между столом и ширмой, возвращался к карте, отмечая карандашом предполагаемые направления рейдов. Капитан же постепенно освоился настолько, что уже не вскакивал при каждом обращении начальника, а позволял себе наклоняться над бумагами и даже спорить, когда речь заходила о численности отдельных команд.
— Мне весьма по душе пришлось и то, что вы думаете о быте… Да, это несколько утяжеляет подобные быстрые отряды. Но когда предусмотрены даже временные жилища, описано, как их обустроить в лесу… Похвально. Я не думал, что вы ещё и плотничаете. Или спрашивали у кого? — говорил генерал.
— Без опорных магазинов и жилищ действие подобного отряда просто невозможно. При взаимодействии с местным населением, если взять кого из толковых и определить его в отряд, да следить за тем, чтобы он никуда не вышел и не выдал местонахождения, можно выбрать такое место, куда неприятель ни разу не сунется. Ну а как срубить полуземлянку, это уж да, это я спрашивал, и не у одного солдата, а у многих.
— Я восхищён. Вот правда, не думайте, что это какая-либо лесть. Мне нет никакого смысла и повода льстить вам. Но если бы кто-то осудил то, как вы служите и что спрашиваете даже совета у простых солдат, то я этого делать ни в коем разе не стану. Чему-то нас, дворян, всё же гувернёры и учебные классы не учат, — говорил генерал.
— Премного благодарен, — отвечал ему капитан.
— Я сделаю всё, чтобы сделать вас майором в ближайшее время. А пока даю разрешение на рейд по ближайшим тылам. Хотя нет, подобное разрешение я могу дать только на особый отряд при квартирмейстерстве… Ждите, сразу после нашего разговора я отправляюсь с докладом к князю Багратиону.
Вержбицкий подумал о том, что если генерал Михаил Степанович Вистицкий наконец окажется не против того, чтобы создать партизанский отряд и отправить его в тыл врага, то дело тогда сладится.
Ведь именно он, генерал-майор от квартирмейстерства, и настаивал, чтобы ни Давыдов, ни кто-то другой, кто, кроме Давыдова, хотел бы иметь больше самостоятельности и шалить на занятых врагом территориях, не покидали армию. Ибо это словно бы казачья вольность, да не та, которая сейчас, а которая была лет так двести назад. А вольности Вистицкий не любил.
Капитан ушёл.
Генерал некоторое время смотрел на закрывшийся полог шатра. Потом медленно вернулся к столику, поправил одну из фарфоровых чашек, оказавшуюся не совсем на своём месте, и наконец позволил себе улыбнуться.
— Что, старый сыч? — спросил явно уже находясь в приподнятом настроении генерал своего слугу.
— Барин, вы же сейчас кофий в меня плеснёте, коли я скажу то, что скажу…
— Скажу-скажу… Ведь скажешь же ты, Степан. Знаю я тебя, и ты знаешь, что пороть тебя не буду. Говори!
— А лучше бы вы, Михаил Степанович, пороли меня, чем когда ваша немилость падает на мои старые плечи… — сказал не такой уж чтобы и старик.
Однако был тут ещё один психологический момент. Генерал-майор Вистицкий вдруг осознал, что начинает стареть. Ему это сильно не понравилось. И поэтому он решил, что старик как раз-таки рядом с ним — слуга. Стал воспринимать его чуть ли не дряхлым старичком, чтобы на этом фоне не думать о собственных годах.
— Писал эти бумаги не Вержбицкий, — сказал Степан.
— Вот как! Ты с чего взял? — удивился Михаил Степанович. — И кто тогда?
— Нечто похожее уже при мне писал один служивый юноша… Тот, что чином оказался недовольный, а вы изволили ещё после этого сокрушаться, что простили герою его коварство и неблагодарность. Что выпороть надо было, даже не глядя на то, что он кавалер солдатского знака отличия…
— Белявин? Тот фельдфебель? — недоверчиво спросил Михаил Степанович. — С чего ты наговариваешь на капитана? Сам же, поди, не уверен?
— Барин, ну моё же дело сказать, что я заметил, — пожал плечами Степан, прикинувшись, будто он тупой валенок.
— Это ничего не меняет. Ты понимаешь, что я должен был бы дать ему офицера, того, что он требовал, уже за те подвиги, которые совершил этот фельдфебель… Да уже за то, что я знаю его фамилию… Дожился, фельдфебелей знаю…
— Ведаю я, барин, что не желаете вы быть тем, кто офицерские чины налево и направо раздавать станет. Но вы того и не можете, попроситесь лишний раз у командующего, да ещё за какого-то фельдфебеля… Да чтобы выпячиваться среди других, которые тоже могут сказать, что у них героических хватает, и даже тех, кто уже выслугу имеет более двенадцати годков…
Генерал посмотрел на Степана с выражением, в котором смешались раздражение и невольное уважение. Старый слуга стоял у столика, невозмутимо протирая мягкой тряпицей фарфоровую чашку, словно только что не высказал своему господину то, о чём тот и сам прекрасно знал, но предпочитал не думать.
— Нет, я бы поставил тебя своим товарищем, чтобы замещал ты меня во всём, а я бы только кофе и пил, — усмехнулся Вистицкий.
Глава 10
Западнее Смоленска.
30 июля 1812 года.
Козьма работал в расстёгнутой у горла рубахе. Рукава закатаны, на предплечьях серела пыль, по виску стекал пот. Заметив меня, он не бросил молот, только коротко кивнул и закончил начатое. Я оставался чуть в стороне, не мешая, и несколько мгновений просто смотрел, как человек делает то, что действительно умеет.